— Проверил, — усмехнулся он. — Два раза чуть не убили. Один раз ранили. Но жив пока.

Она вздрогнула, и её нога в воде дёрнулась, подняв брызги.

— Не надо так, — сказала тихо. — Не надо про смерть.

— А ты боишься? За меня?

Она отвернулась, но щёки её предательски порозовели. Даже веснушки, казалось, стали ярче.

— Никого я не боюсь, — буркнула она. — Просто… глупости это. Смерть не кличут.

Данияр улыбнулся и вдруг понял, что ему всё равно, что она говорит. Главное — что она рядом. Что он видит её профиль, рыжие ресницы, родинку на шее. Что воздух между ними словно звенит от какого-то невидимого напряжения, такого острого, что хочется дышать реже, боясь спугнуть.

Он протянул руку и осторожно убрал с её лица выбившуюся прядь.

Она замерла. Вся. Как лань, почуявшая охотника. Даже дыхание, казалось, остановилось. Данияр отдёрнул руку, чувствуя, как кровь прилила к лицу.

— Прости, — сказал быстро. — Я не…

— Ничего, — выдохнула она. И добавила чуть слышно, так тихо, что он едва разобрал: — Только не надо так. Я… я не привыкла.

— Понял, — кивнул он. И больше в этот день не прикасался.

Но когда она уходила — лёгкая, босая, с косой, рассыпавшейся на плечи, — он долго смотрел ей вслед и думал о том, как пахнут её волосы. Травой. Мёдом. Летом.

* * * * *

На четвёртый день случилась гроза.

Она налетела внезапно — с утра было солнце, жара стояла невыносимая, даже в саду воздух казался густым, липким, и пчёлы гудели тревожно, будто чуяли что-то. А к полудню небо на западе почернело, налилось свинцом, и ветер, резкий, порывистый, пригнул деревья к земле, сорвал с веток сухие листья, закружил их в воздухе.

Данияр сидел в саду под старой яблоней, ждал, когда же она придёт. Придёт ли вообще в такую погоду? Тучи надвигались быстро, вот-вот грянет ливень. Он уже хотел бежать к усадьбе, но ноги не слушались, и он продолжал сидеть, вглядываясь в заросли.

Пришла.

Выскочила из кустов мокрая до нитки, волосы прилипли к лицу, рубаха облепила тело, и он увидел, какая она на самом деле тоненькая — рёбрышки можно пересчитать, ключицы острые, как у птенца. Она прижимала к груди узелок и дрожала — мелко, часто.

— Ты с ума сошла! — крикнул он, вскакивая. — В такой ливень!

— А ты? — крикнула она в ответ и вдруг улыбнулась. — Ты же ждал!

И он понял, что пропал окончательно. Что эта девчонка, промокшая до нитки, с каплями дождя на ресницах, со смеющимися зелёными глазами — это всё, что ему нужно в этой жизни.

Они спрятались под старой рябиной — листва там была густая, широкая, почти не пропускала воду. Сидели, прижавшись друг к другу, потому что иначе было не поместиться, и слушали, как гром грохочет над головой, как дождь хлещет по листьям, как ветер стонет в вершинах яблонь.

Она дрожала, и он обнял её — просто чтобы согреть. Она не отдёрнулась. Только прижалась крепче, спрятала лицо у него на груди, и он чувствовал, как её пальцы вцепились в его рубаху. Сердце её колотилось часто-часто, как у пойманной птицы.

Так они и сидели, пока гроза не прошла. Молча. Потому что слова были не нужны.

А когда дождь кончился, тучи ушли на восток, и солнце, пробившись сквозь рваные облака, залило сад золотым светом, она вдруг повернулась к нему и сказала:

— Я никогда так не сидела. Ни с кем.

— Я тоже, — ответил он. — Ни с кем.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде не было ни испуга, ни настороженности. Только тепло. И ещё что-то, чему он не мог подобрать названия, но от чего внутри становилось и сладко, и больно одновременно.

Когда она уходила — мокрая, но счастливая, с мокрой косой, из которой выбивались рыжие пряди, — Данияр смотрел ей вслед и знал, что это только начало. Сад после грозы дышал, свежий, умытый, с каплями дождя на листьях и траве. В воздухе пахло грозой и мокрой землёй. И где-то в этой влажной, прохладной тишине, казалось, звенела та самая тонкая нить, что связала их теперь навсегда.

Глава 6

Он уезжал на рассвете.

Данияр не спал всю ночь. Лежал на лавке, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, где плясали лунные блики, пробивавшиеся сквозь неплотно прикрытые ставни. В доме было тихо — только мерное дыхание спящих, только мышиная возня в подполье да редкий скрип, когда кто-то ворочался во сне. Всё это было родное, привычное, отмеряющее ночь привычными звуками. Но мысли его были там — в саду, у рябины, где вчера вечером они прощались до утра.

Он вспоминал каждое её слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Как она стояла под деревом, кутаясь в ветхий платок, как смотрела на него снизу вверх — так, будто он был всем её миром. Как впервые сама шагнула к нему, прижалась щекой к груди, и он чувствовал, как бьётся её сердце.

Сердце сжалось. Он прикрыл глаза, но образ не уходил. Она стояла перед ним — рыжая, зелёноглазая, с этой своей улыбкой, от которой у него всё внутри переворачивалось.

Она обещала прийти.

Он не знал, как ей это удастся — уйти из барака на рассвете, не разбудив мать, не нарвавшись на сторожей. Но он знал: она придёт. Потому что не прийти не могла. Так же, как он не мог уехать, не попрощавшись.

Ночь тянулась бесконечно. Луна медленно ползла по небу, заглядывая в окна, и Данияр следил за её движением, считая время до рассвета. В голове крутились обрывки мыслей: что скажет отец, когда узнает? Как примет мать? А если не примут? Он отгонял эти мысли, но они возвращались снова и снова, липкие, тревожные.

Я воин. Я умею держать удар. Но смогу ли я выстоять против родной семьи?

За окном начало светлеть — сначала едва заметно, потом всё ярче. Серая полоса разгоралась на востоке, пробиваясь сквозь туман, и Данияр наконец поднялся. Сапоги натянул быстро, привычно.

Плащ накинул машинально, хотя летнее утро обещало быть тёплым, — привычка воина, всегда быть наготове. В горнице было тихо, мать посапывала за перегородкой, отец, должно быть, уже встал — где-то в