её лицу. Провёл пальцами по мокрой щеке, по веснушкам на носу, по губам — осторожно, едва касаясь. Она замерла, не дыша. Ресницы её дрожали, и на них ещё блестели слёзы.

Он наклонился и поцеловал её.

Поцелуй был лёгкий, почти невесомый — только губами коснулся губ. Но в этот миг всё вокруг исчезло окончательно. И туман, и сад, и усадьба — всё, весь мир сузился до одного прикосновения. Осталась только она — тёплая, живая, пахнущая травами и утренней росой, и это прикосновение, от которого по телу прошла дрожь, сладкая и острая, как первый удар в бою.

Она вздрогнула, выдохнула ему в губы. Потом прикрыла глаза и замерла, принимая этот поцелуй как обещание, как печать на той клятве, что он только что дал. Её пальцы, всё ещё сжимавшие его рубаху, разжались, потом сжались снова, и он чувствовал, как они дрожат.

Это длилось мгновение. Или вечность — он не знал.

Когда он оторвался от неё, у него самого дрожали руки. Она стояла, не открывая глаз, и только губы её — яркие — дрожали мелкой дрожью. Он смотрел на неё и боялся дышать, боялся, что она растает, как этот туман, когда взойдёт солнце.

— Я... — выдохнула она, открывая глаза. В них было столько всего — и счастье, и испуг, что Данияр не выдержал, снова прижал её к себе, пряча лицо в её волосах. Вдохнул этот запах, запоминая, вбирая в себя, чтобы носить потом через все походы, через все вёрсты.

— Я вернусь, — повторил он глухо. — Слышишь? Обязательно вернусь.

Она кивнула в его плечо. Платок её сбился набок, обнажив затылок, и он поцеловал её в макушку, в мягкие рыжие волосы.

Где-то далеко прокричал петух — первый, за ним второй, третий. Усадьба просыпалась. Туман начал рассеиваться быстрее, открывая верхушки деревьев, крыши амбаров, тропинку, уходящую в сад. Пора было уходить, и от этой мысли у него заныло в груди.

— Мне пора, — сказал он, разжимая объятия. — Солнце встанет — меня хватятся.

Она отстранилась, вытерла слёзы, поправила платок. Смотрела на него — и улыбалась. Улыбка у неё была светлая, чистая, как этот рассвет, как первые лучи, что уже золотили верхушки яблонь.

— Иди, — сказала она. — Иди. Я буду ждать.

Он шагнул прочь, потом обернулся. Она стояла под рябиной — маленькая, рыжая, в этом дурацком платке, и махала ему рукой. Рябина за её спиной была ещё зелёной и эта зелень, и этот огонь её волос сливались в одно.

— Помни! — крикнул он. — Я вернусь!

Она кивнула, и ему показалось, что она что-то сказала, но ветер унёс слова.

Данияр пошёл к дому, не оглядываясь больше. Потому что знал: если оглянется — не уйдёт. Останется здесь, с ней, в этом саду, и будь что будет. Но он дал слово. Он должен вернуться с честью, а не беглецом, которого ищут по лесам.

Он вышел из сада, миновал амбары, где уже возилась челядь, вышел во двор. У крыльца суетились, готовили коней, мать вышла на крыльцо, увидела его, всплеснула руками:

— Ты где был-то спозаранку? Седлать твоего коня, что ли?

— Седлайте, — ответил Данияр, поднимаясь на крыльцо. — Пора.

Он вошёл в дом, а перед глазами всё ещё стояла она — под рябиной, в тумане, с мокрыми от слёз глазами и этой улыбкой, от которой сердце разрывалось. Он сжимал в кулаке край плаща, на котором, казалось, ещё держалось тепло её рук, и думал, что никогда, никогда не забудет этого утра.

Весь день, пока собирался, пока прощался с родными, пока садился на коня, он думал только о ней. О том, как пахнут её волосы — мятой и полынью, как дрожали её губы под его губами, как смотрела она на него — с верой, с надеждой, с любовью. И от этих воспоминаний становилось и сладко, и больно одновременно.

Мать плакала, отец хлопнул по плечу, Радослав улыбался своей фальшивой улыбкой, Гаяна вцепилась в стремя, не желая отпускать. Данияр кивал, обнимал, говорил какие-то слова, а сам смотрел поверх их голов — туда, где за садом, за туманом, за рекой, осталась она. И в груди у него жила уверенность, такая же сильная, как удар сердца: он вернётся. Обязательно вернётся.

Глава 7

Она бежала обратно сквозь туман, спотыкаясь о корни, прижимая ладонь к губам — там всё ещё горело его прикосновение. Сердце колотилось, в груди было тесно и жарко, хотя утренний воздух обжигал лёгкие холодом и сыростью. Лапти промокли насквозь, юбка намокла от росы, но она ничего не замечала. Она бежала и улыбалась сквозь слёзы, и думала только об одном: он вернётся. Он обещал. Он клялся.

Калитка сада скрипнула под её рукой, и она на миг замерла — не услышал ли кто? Но двор был пуст, только туман клубился над землёй, пряча амбары, конюшню, людскую. Параскея скользнула вдоль забора, туда, где за поленницей дров была лазейка в барак. Протиснулась, царапая плечи о сухие поленья, и замерла, прислушиваясь.

В бараке было тихо. Все ещё спали — тяжёлым, предрассветным сном. Где-то в углу похрапывал старый Кузьма, рядом всхлипывал во сне чей-то ребёнок. Пахло кислой капустой, немытой одеждой и дымом, который никак не выветривался из щелей. Параскея на цыпочках прошла к своей лежанке, скинула мокрые лапти, нащупала ногами шершавый половик. Мать спала, свернувшись калачиком, лицом к стене. Параскея скользнула под одеяло, забилась в угол, стараясь не дышать слишком громко.

Сердце всё ещё колотилось. Она лежала, глядя в потолок, где в щели между брёвнами поблёскивала паутина, и перед глазами всё стоял он. Его лицо в тумане, его глаза, тёмные и глубокие, когда он смотрел на неё. Его губы на её губах. Она дотронулась до губ пальцами — они всё ещё горели, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь.

Боги, что же это с ней? Она, дочь вдовы, нищая сезонница, позволила господскому сыну целовать себя. Сама прижалась к нему, сама не отстранилась. А он… он клялся. Говорил, что придёт к отцу. Говорил, что им всё равно, что она нищая. Но что, если отец не примет? Что, если выгонит? Что, если запретит даже думать о ней?

Мысли путались, накатывали одна за другой, липкие, тревожные. Она закрыла глаза, но сон не шёл. В ушах всё ещё звучал его голос: «Вернусь