висели под потолком. Пахло вчерашними щами, которые Светлана разогревала к ужину, сырой одеждой, сохнущей у печки, и чем-то кислым, затхлым — запахом бедности, который въелся в стены, в половики, в одеяла и, казалось, никогда не выветрится.

Параскея сидела на лежанке, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. На ней была та же рубаха, что и в утро отъезда Данияра, — она носила её, не снимая, стирала по ночам, чтобы утром снова надеть. Платок его, тот самый, что он поднял тогда у яблони, лежал у неё за пазухой, у самого сердца. Иногда она прижимала его к лицу, вдыхала, но его запах уже выветрился, остался только свой, и от этого становилось ещё горше.

Светлана пристроилась рядом, протянула руку, погладила дочь по голове. Волосы у Параскеи были спутанные, сухие, выбились из-под платка, и мать осторожно заправила прядь за ухо.

— Рассказывай, — тихо сказала она. — Легче станет.

Параскея вздрогнула, подняла на мать глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживалась, кусала губы, и от этого губы её, и без того потрескавшиеся, стали ещё бледнее.

— Матушка... — голос её сорвался. — Я боюсь. Боюсь, что ты меня осудишь.

— Глупенькая, — Светлана притянула её к себе, обняла. Руки у неё были тёплые, пахло от них простым нищенским тестом на воде. — Ты моя дочь. Кровинка моя. Как я могу тебя осудить? Что бы ни случилось — ты у меня одна.

Параскея уткнулась лицом матери в плечо и заплакала — беззвучно, только плечи вздрагивали. Светлана гладила её по спине, по рыжим спутанным волосам, и ждала. В бараке было тихо, только лучина потрескивала да за перегородкой всхлипнул ребёнок и сразу смолк, убаюканный.

— Я люблю его, матушка, — выдохнула Параскея, оторвавшись наконец. — Данияра. Сына хозяйского. Люблю так, что дышать больно.

— Знаю, доченька, — кивнула Светлана. — Вижу. Давно вижу.

— А он... он тоже меня любит. — Параскея вытерла слёзы кулаком, и на щеке осталась тёмная полоса от грязи, что налипла на руки за день. — Он клялся, что вернётся. Через год. Что к отцу пойдёт, жениться попросит. А если отец не согласится — уйдём, говорит, вместе.

Светлана молчала, только взгляд её стал глубже, тревожнее. Она смотрела на дочь, и перед глазами у неё вставало другое — её собственная молодость, другой парень, другие клятвы. Всё было, всё прошло.

— И ты веришь? — спросила она тихо.

— Верю, — Параскея подняла на неё глаза, полные надежды, такой яркой, что Светлане стало больно. — Он не обманет. Он воин, он честью клялся.

— Ох, дочка... — Светлана вздохнула тяжело, покачала головой. — Молодые вы оба, глупые. Слова говорите, а за словами что?

— Ты не веришь ему? — в голосе Параскеи прозвучала обида, и она отстранилась, выпрямилась.

— Я ему верю, — мягко сказала Светлана, не отпуская её руки. — Верю, что он сейчас так думает. Верю, что любит тебя. А что через год будет? Кто знает? Может, отец его враз женит на богатой невесте. Может, он сам разлюбит. Может, ты разлюбишь.

— Я не разлюблю! — горячо возразила Параскея, и в голосе её зазвенело что-то упрямое, знакомое Светлане с детства.

— Не зарекайся, дочка. Сердце — оно не камень. Всё может быть.

Параскея замолчала, опустила голову. Лучина затрещала, догорая, и в полумраке лицо матери казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, тени, мудрые, усталые глаза. Светлана взяла дочь за подбородок, подняла её лицо.

— Я не запрещаю тебе ждать, — сказала она. — Сердцу не прикажешь. Но ты слушай, что скажу. Ты сейчас в саду, в усадьбе. Он далеко. А жизнь идёт. Может, встретится тебе парень хороший, работящий, из наших. Не гони его сразу. Погляди, приглядись. Может, оно и к лучшему.

— Матушка! — Параскея дёрнулась, хотела возразить, но Светлана прижала палец к её губам.

— Тихо. Я не говорю — забудь. Я говорю — не закрывайся от жизни. Если судьба — вернётся твой Данияр, и тогда уж решите. А если нет... — она вздохнула, — если нет, значит, не судьба. Значит, другой тебе предназначен.

Параскея молчала, теребила край фартука, и в темноте было видно, как дрожат её пальцы. В голове у неё всё перемешалось — и любовь к Данияру, и материнские слова, и страх перед будущим, такой холодный, липкий, что хотелось забиться в угол и не выходить.

— А ты? — спросила она вдруг, поднимая глаза. — Ты батюшку моего любила?

Светлана усмехнулась, отвела взгляд куда-то в темноту, где за оконцем едва брезжил месяц. Усмешка вышла горькая, и морщины вокруг губ обозначились резче.

— Любила, — сказала она тихо. — Очень любила. И он меня любил. А всё одно — помер рано, оставил одну с тобой махонькой. И что мне теперь от той любви? Одна память. Да ты.

Она повернулась к дочери, взяла её лицо в ладони. Ладони были шершавые, в трещинах, с чёрными полосками под ногтями — руки, знавшие и стирку, и грядки, и тяжёлую работу в усадьбе. Но для Параскеи они были самыми родными на свете.

— Любовь — это хорошо, дочка. Это дар богов. Но жить надо не любовью единой. Надо землю пахать, хлеб растить, детей рожать. Любовь приходит и уходит, а жизнь остаётся. Ты меня понимаешь?

Параскея кивнула, хотя в глубине души не соглашалась. Ей казалось, что её любовь — особенная, вечная, что никакая жизнь без Данияра не нужна. Но матери перечить не стала. Слишком усталой, слишком старой была её мать в этот вечер.

— Я буду ждать, — сказала она твёрдо. — Но если... если он не вернётся, я... я постараюсь.

— Умница, — Светлана поцеловала её в лоб, и губы её были сухие, горячие. — А теперь спи. Завтра рано вставать.

Она задула лучину, и в бараке стало совсем темно. Где-то за стеной заскреблась мышь, за перегородкой всхрапнула Акулина. Параскея легла, прижалась к материнскому боку, как в детстве, чувствуя тепло её тела, её ровное дыхание. И вдруг поняла, что камень, который лежал на сердце все эти дни, стал чуточку легче. Она выговорилась. Рассказала. И мать не осудила, не запретила, а просто была рядом.

Впервые за столько ночей она уснула почти сразу. И спала крепко, без снов, как спят только дети, убаюканные материнской рукой.