В тот день они со Светланой задержались дольше обычного. Хозяйка, вечно недовольная Мирослава, велела перебрать последние яблоки — какие на хранение, в подпол, на солому; какие на повидло, в кадки; какие червивые, битые — свиньям. Бабы уже разошлись, и в саду стало тихо, только ветер шуршал в листве да где-то вдали перекликались грачи, собираясь в стаи. Солнце уже село, и сумерки сгущались быстро, заливая всё серым, зыбким светом, в котором деревья казались чужими, незнакомыми.

— Скорее, дочка, — сказала Светлана, оглядываясь. — Темнеет.

Они пошли к баракам. Тропинка от сада шла через небольшой перелесок — старые, корявые берёзы, густой орешник, чей-то заброшенный улей, — потом мимо амбаров, мимо конюшни, и выходила к баракам. Место глухое, днём ещё ничего, а в сумерках — жутковато. Ветки тянулись к тропе, цеплялись за одежду, и казалось, что в кустах кто-то прячется, дышит, следит. Но они ходили тут каждый день, привыкли. Светлана знала каждую кочку, каждый корень, и шла уверенно, чуть впереди дочери.

В этот раз не успели они войти в перелесок, как услышали голоса. Пьяные, громкие, с хрипотцой, с ржанием. Кто-то шёл навстречу, ломая ветки, матерясь, смеясь. Светлана насторожилась, придержала дочь за руку.

— Постой, — шепнула она, и пальцы её, крепкие, жилистые, сжали Параскеину руку до боли. — Пропустим.

Но пропустить не получилось. Тропинка была узкая, разминуться можно, только если прижаться к кустам, а кусты были густые, колючие, и в них — ни лазейки. Голоса приближались, становились громче, и вот уже в сером сумраке замаячили фигуры.

Первым вышел Радослав.

Параскея узнала его сразу — светловолосый, сероглазый, похожий на Данияра, но другой. В Даниире была сила, надёжность, что-то твёрдое, как хорошо закалённый меч. В этом — мягкость, но мягкость опасная, какая бывает у стоячей воды, в которой не видно дна. Он был пьян — шатался, цеплялся за ветки, рубаха расстёгнута, волосы растрёпаны. И рядом с ним двое таких же — молодые парни, из обедневших хозяйских родственников, что жили при усадьбе на подхвате, делали чёрную работу, пили, когда давали, и спали, где придётся.

— О, бабы! — заорал один из них, долговязый, с жидкой бородёнкой, увидев Параскею с матерью. — Гляди, Радослав Богоярович, какие крали!

Радослав поднял голову, уставился на них мутными глазами. Скользнул взглядом по Светлане — не задержался. Потом по Параскее — и замер.

Параскея похолодела. Этот взгляд… Она видела такие взгляды у пьяных мужиков в деревне, когда те возвращались с гулянки и провожали её глазами, тяжёлыми, липкими. Но в том взгляде было ещё что-то, чего она раньше не знала. Хищное. Властное. Голодное. Сердце её ухнуло куда-то вниз, и ноги стали ватными.

— А-а, — протянул Радослав, и на губах его появилась пьяная ухмылка, кривая, неприятная. — Знаю я эту… Это та самая, что с братцем моим по садам шлялась.

Парни заржали, как жеребцы, запрокинув головы.

— Даниярова полюбовница? — присвистнул второй, круглолицый, с маленькими, поросячьими глазками. — Ничего себе! А ниче девка, ладная… Рыжая, гладкая…

— Иди ты… — прошипела Светлана, загораживая дочь. Руки её дрожали, но голос был твёрдый. — Проходите, господа хорошие. Нечего тут глазеть.

— А ты, старая, заткнись, — лениво бросил Радослав, даже не взглянув на неё. — Не с тобой разговор.

Он шагнул вперёд, оттесняя Светлану плечом — грубо, небрежно, как отодвигают мешающую вещь, — и оказался прямо перед Параскеей. От него разило перегаром, потом и какой-то кислятиной, от которой у неё замутилось в горле. Глаза его, серые, как осеннее небо, смотрели на неё в упор, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Параскеи подкосились ноги, а сердце забилось где-то в горле, часто, испуганно.

— Хороша, — сказал он тихо, словно про себя, и голос его, хриплый, пьяный, прозвучал как приговор. — Хороша. Понятно, чего Данияр в тебя вцепился.

Параскея молчала, только сжимала корзину так, что пальцы побелели, а ногти впились в ивовые прутья. Рядом Светлана дёрнула её за руку, пытаясь увести, оттащить, спрятать за свою спину, но Радослав вдруг перехватил Параскеин локоть — крепко, до боли, пальцы впились в тонкую кость.

— Стоять, — сказал он. — Я не договорил.

— Пусти, — выдохнула Параскея, пытаясь вырваться, дёрнула руку, но он держал крепко, как железными клещами. — Пусти, говорю!

— А то что? — Радослав наклонился к её лицу, так близко, что она чувствовала его дыхание — тяжёлое, перегаром. — Братец заступится? Так он далеко, братец мой. В Сумерье. И вернётся не скоро. А мы тут, рядом.

Парни снова заржали, гоготали, тыкали друг друга локтями. Долговязый шагнул ближе, схватил Светлану за руку — грязной, волосатой лапой, сжал так, что та вскрикнула.

— А это, гляди, мамаша её. Тоже ничего, хоть и старая…

Опять дикий смех, раскатистый, пошлый. Светлана вырвалась, отступила, но не убежала — не могла бросить дочь. Стояла, тяжело дыша, и смотрела на Радослава в упор, и в глазах её был не только страх, но и что-то ещё, что Параскея не узнала — может, готовность к последнему, отчаянному.

— Радослав Богоярович, — сказала Светлана твёрдо, и голос её, низкий, грудной, прозвучал в тишине перелеска как удар. — Ты сын хозяина, тебе ли с бабами на дороге силой меряться? Люди увидят — позор какой на всю усадьбу. Отпусти дочь, богами прошу.

Радослав покосился на неё. В мутных глазах его мелькнуло что-то — то ли действительно страх позора, то ли остатки разума, пробившиеся сквозь хмель. Он отпустил локоть Параскеи, отступил на шаг. Пальцы его разжались не сразу — на миг задержались, будто не хотели отпускать, и Параскея почувствовала, как по коже побежали мурашки.

— Ладно, — сказал он, криво усмехаясь. — Идите. Но помни, рыжая, — он ткнул пальцем в Параскею, и в глазах его, серых, пустых, зажглось что-то холодное, страшное, — я тебя запомнил. Ещё встретимся.

— Пойдём, — Светлана рванула дочь за руку, увлекая за собой. — Быстрее.

Они почти побежали по тропинке, спотыкаясь о корни, о кочки, прижимая к себе корзины. Сзади слышались пьяные голоса, смех, но шаги не приближались. Кто-то крикнул вслед что-то пошлое, заржал, но звуки уже отдалялись, тонули в шуме ветра и шелесте листвы.

Только когда бараки показались впереди — низкие, тёмные, с редкими огоньками в оконцах, — Параскея остановилась, прислонилась к