И вдруг — тень.

Выросла из темноты бесшумно, как зверь лесной, — не услышала ни шагов, ни дыхания, только чьё-то тяжёлое, горячее присутствие за спиной. Параскея не успела ни закричать, ни убежать. Тяжёлая рука, пахнущая застарелым потом, зажала рот, рванула в кусты, повалила на землю. Корзины полетели в стороны, ударились о стволы, рассыпались.

— Тихо, — прошипел голос над ухом. Пьяный, хриплый, страшный. — Тихо, рыжая!

Она узнала его. Радослав. Этот голос, эту ухмылку пьяную, эти глаза — она видела их в своих кошмарах все эти дни. Он был близко, так близко, что она чувствовала его дыхание на щеке — кислое, горячее, чужое. Он был большой, тяжёлый, навалился всем телом, и земля под ней была холодной, влажной, пахла прелыми листьями и чем-то гнилым.

Параскея рванулась, забилась, пытаясь вырваться. Пальцы вцепились в землю, в корни, в сухую траву. Она царапалась, лягалась, мычала сквозь его ладонь, но силы были неравны. Он был пьян, но в пьяной ярости его сила удесятерялась. Он придавил её к земле, навалился всем телом, и она не могла даже дышать — только хрипеть, задыхаясь, чувствуя, как рёбра прогибаются под его тяжестью.

— Не брыкайся, — сипел он, дёргая на ней одежду. — Всё равно никого нет. Все ушли.

Треск ткани показался ей оглушительным. Холодный воздух коснулся голого тела, и по коже побежали мурашки, но от этого холода ей стало ещё страшнее. Она чувствовала каждую травинку под спиной, каждый камешек, каждую веточку, что впивалась в кожу. Его руки были грубыми, скользкими. Они тискали её, сжимали, причиняли боль, и она не могла ни ударить, ни оттолкнуть, потому что его тело было тяжёлым, как камень.

Она хотела кричать, но рука зажимала рот так, что челюсть, казалось, треснет. Только мычала, билась, царапалась — бесполезно. Ногти ломались о его кожу, но он не чувствовал. Он был сильнее. Намного сильнее.

Боль пришла резко, острая, режущая, невыносимая. Она зашлась беззвучным криком, выгнулась, пытаясь уйти от этой боли, но он держал крепко, и каждое её движение только усиливало боль. В глазах потемнело, перед ними поплыли красные круги. Она вцепилась ногтями в землю, в траву, в корни — всё бесполезно. В ушах стоял шум, сквозь который пробивалось его тяжёлое, хриплое дыхание, скрип ремней, треск веток.

А он дышал над ней, тяжело, хрипло, и шептал:

— Моя, поняла? Не Даниярова, моя, поняла?

Сколько это длилось — миг, весь вечер? Она не знала. Время исчезло, растворилось в боли, в ужасе, в этом невозможном, невероятном кошмаре, который происходил с ней прямо сейчас. Она смотрела вверх, на звёзды, что холодно и равнодушно горели в чёрном небе, и ей казалось, что она уже не здесь, что это происходит не с ней, с кем-то другим.

Потом он откатился, замер на траве, тяжело дыша. Параскея лежала, не двигаясь, глядя в небо. Тело её было чужим, не её. Каждая частичка болела, ныла, и где-то там, внизу, пульсировала тупая, саднящая боль, от которой хотелось кричать, но крика не было.

Он поднялся — сначала на четвереньки, потом на ноги, шатаясь. В темноте она видела его силуэт: плечистый, растрёпанный, с мутно поблёскивающими глазами. Рубаха на нём была расстёгнута, волосы слиплись от пота. Он выглядел как зверь, только что насытившийся — тяжёлый, довольный, опасный.

— Смотри, — прохрипел он, поправляя одежду. — Молчи. Если кому скажешь — хуже будет. Я тебя всё равно достану. И мать твою достану. Поняла?

Она не отвечала. Не могла. Только смотрела в небо, на звёзды, которые кружились, сливались в одно холодное, равнодушное пятно.

Он пнул её ногой — легко, для острастки, — и исчез в темноте. Только ветки хрустнули, провожая его, да где-то вдалеке залаяла собака и смолкла.

Параскея осталась одна.

Лежала долго… или нет? Минуту, час, вечность. Холод пробирался под изорванную одежду, заставлял зубы стучать, но она не двигалась. Внутри было пусто. Так пусто, что, казалось, даже сердце перестало биться. Она смотрела на звёзды, и они смотрели на неё — холодные, далёкие, чужие. Никто не пришёл на помощь. Никто не услышал.

Потом, через силу, через боль, она поднялась. Тело слушалось плохо, ноги подгибались, руки дрожали. Она нащупала остатки одежды, прикрылась, как могла, но рубаха была разорвана, понёва сбилась, и холодный воздух всё равно проникал к телу. Подобрала рассыпавшиеся корзины — зачем? Не знала. Просто руки сами делали привычное дело. Потом, спотыкаясь, побрела к тропинке.

Земля казалась зыбкой, каждый шаг давался с трудом. Она споткнулась о корень, упала на колени, больно ударилась, но поднялась и пошла дальше. В барак, к матери, к единственному человеку, который мог бы её спасти. Только она не знала, можно ли спастись от такого.

* * * * *

У барака она остановилась. Прислонилась спиной к бревенчатой стене, чувствуя, как шершавое дерево царапает кожу через разорванную рубаху. Надо было отдышаться, прийти в себя. Надо было что-то придумать, как-то объяснить матери, что случилось. Но слов не было. Мысли кончились. Осталась только боль, да стыд, такой жгучий, что казалось — он прожжёт её насквозь.

Нельзя рассказывать. Нельзя. Она умрёт. Сердце не выдержит. А если выдержит — что тогда? Пойдёт к хозяину? А он прогонит. Скажет — сама виновата. Сама. А может, и правда сама? Зачем ходила туда? Зачем одна? Зачем не ушла с бабами?

Она зажмурилась, прикусила губу до крови. Вкус железа во рту отрезвил.

Молчать. Надо молчать. Ради матушки. Ради Данияра. Если узнает — что тогда? Бросит? Побрезгует? Скажет — порченая, никому не нужная. Нет. Не надо ему знать. Никому не надо.

Она толкнула дверь.

Внутри было тепло, пахло щами, и этот запах, обычный будничный, вдруг показался ей чужим, будто она попала в другую жизнь, где не было того, что случилось. Соседки уже спали, кто-то похрапывал, кто-то ворочался на лежанках, шуршал соломой. Светлана лежала на своей лежанке, укутанная в тулуп, и дышала тяжело, с присвистом.

Параскея шагнула внутрь, и половица под ногой скрипнула. Светлана приподнялась, увидела дочь — и замерла.

— Параскея? — голос её дрогнул, стал тонким, испуганным. — Параскея? Дочка… что с тобой? Где ты так?

Параскея стояла в дверях, бледная как смерть, с разорванной одеждой, с пустыми глазами. Она чувствовала на себе взгляды — матери, соседки, которая приподнялась на лежанке и смотрела, разинув рот. Все смотрели.