кусты, длинные тени. И ветер, шелестящий листвой, и где-то вдалеке — крик птицы, резкий, испуганный.

Параскея выдохнула, расслабилась. Ну вот, опять показалось. Она вытерла пот со лба, поправила платок, сползший набок.

Она взяла корзину и пошла к тропинке. Шла быстро, почти бегом, не оглядываясь. Уже почти вышла из сада, когда вдруг заметила — за той яблоней, где она только что стояла, кто-то есть. Тень мелькнула, скользнула за ствол, притаилась. И пропала.

Параскея замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и там застыло ледяным комком. Смотреть туда? Или бежать?

Она выбрала второе. Бросилась бежать со всех ног, спотыкаясь о корни, о кочки, цепляясь за ветки, которые хлестали по лицу, по рукам. Корзина выпала, покатилась, но она не остановилась. Влетела в барак, захлопнула за собой дверь, прижалась к ней спиной, тяжело дыша, и слышала, как стучит её сердце — так громко, что, казалось, стены дрожат.

Светлана подняла голову от печки, где грела ужин. Увидела её лицо — бледное, с красными пятнами, с широко раскрытыми глазами, — и всё поняла. Отложила ухват, выпрямилась.

— Опять? — спросила она тихо, и в голосе её прозвучала не только тревога, но и что-то ещё — усталость, может быть, или обречённость.

Параскея кивнула, не в силах говорить. Она всё ещё прижималась спиной к двери, и руки её дрожали, и колени подгибались.

Светлана подошла, обняла её, прижала к себе. Руки у неё были тёплые, пахли дымом и кашей, и этот запах, привычный, вдруг показался Параскее самым надёжным в мире.

— Я знаю, — прошептала Параскея в материнское плечо. — Я чувствую это. Он там. Он следит.

Светлана молчала. Только гладила её по голове, по рыжим спутанным волосам, и взгляд её, устремлённый в маленькое оконце, за которым сгущалась темнота, был тяжёлым, тревожным.

— Уедем, — сказала она наконец. — Совсем скоро уедем. И всё кончится.

Параскея кивнула, уткнувшись лицом матери в плечо. Но она не верила. Не верила, что всё кончится. Потому что чувствовала — это только начало.

* * * * *

Радослав в тот вечер вернулся в усадьбу поздно, когда уже стемнело и в доме зажгли огни. Он был зол, раздражён, и эта злость распирала его изнутри, требовала выхода. Она чуть не заметила его! Ещё немного — и увидела бы, и тогда всё, тогда пришлось бы объяснять, зачем он там, в кустах, зачем следит, зачем дышит ей в спину. А объяснять он не умел. И не хотел.

Он ругал себя за неосторожность, за то, что поддался порыву, подошёл слишком близко, но остановиться не мог. Не мог. Стоило увидеть её — одну, с этими рыжими волосами, горящими даже в темноте, — и он потерял голову. Потерял всякую осторожность.

За ужином мать что-то говорила — про хозяйство, про заготовки, про то, что скоро зима. Отец молчал, только кивал изредка. Гаяна вертелась, болтала ногами под столом, косилась на Радослава, но он не замечал. Он сидел, уставившись в одну точку, и видел перед собой только её. Как она стояла, испуганная, как оглядывалась, как потом побежала, спотыкаясь, как корзина выпала из рук и яблоки покатились по траве.

— Радослав, ты меня слушаешь? — голос матери вывел его из оцепенения.

— А? Да, матушка, слушаю.

— Я говорю, невесту тебе подыскали. Катарина, дочка купца Сухорукова. С приданым хорошим, и собой пригожая. Завтра поедешь смотреть.

Он кивнул, даже не вслушиваясь. Какая разница, кто там будет? Катарина, Марина, Дарья… Все они одинаковые — тихие, покорные, с приданым, с родительским благословением. Ему нужна была только одна. Та, рыжая, с зелёными глазами, что смотрела на него с таким страхом, что кровь закипала в жилах.

— Съезжу, — сказал он равнодушно. — Отчего не съездить.

Мать довольно закивала, отец хмыкнул что-то одобрительное, и разговор перешёл на приданое, на свадебные хлопоты, на то, когда лучше слать сватов. А Радослав снова ушёл в свои мысли.

Он представлял, как она будет принадлежать ему. Как он придёт к ней, и она не посмеет отказать. Как будет смотреть на него с тем же страхом, что и тогда, на тропинке, и потом, в саду, когда она почувствовала его взгляд. Только теперь рядом не будет матери, не будет баб. Только он и она. И темнота.

Он улыбнулся своим мыслям и принялся за ужин. Улыбка вышла кривая, нехорошая, но никто её не заметил. Мать говорила о свадьбе, отец кивал, Гаяна ковырялась в тарелке. А Радослав ел и улыбался, и в голове его уже зрело то, что должно было случиться.

Глава 12

Хотя осень в тот год выдалась тёплая, но хворали люди часто. Утром подмораживало, днём солнце ещё грело, а к вечеру с реки тянуло сыростью, и та самая сырость забиралась в кости, особенно у тех, кто работал от зари до зари. Светлана слегла — простудилась, видно, когда ходила на работу в холодный ветер. Лежала на лежанке, укутанная в старый тулуп, кашляла так, что стены ходуном ходили, и только шептала: «Ты иди, дочка, работай, я тут потерплю».

Параскея не хотела уходить, но мать настояла. Хозяйка строгая, за пропущенные дни из платы вычтет, а им каждая монета нужна. Да и не думала Параскея, что случиться может что — работа в саду почти закончилась, бабы уходили затемно, по тропинке всегда вместе, гурьбой. Шумные, усталые, они тянулись к баракам, перекликаясь, смеясь, и в этой толпе, в женском гомоне было безопасно.

В тот день вышло иначе.

Бабы разошлись кто куда — кому в барак, кому в деревню, кому к любовнику тайком, — а Параскея задержалась. Всё думала, как бы матери полегче сделать, травы бы собрать, да где ж их взять здесь, в усадьбе? Решила завтра сходить к местной лекарке, что жила на краю, но говорили, она дорого берёт за свои снадобья. А пока просто шла домой, усталая, с тяжёлой ношей пустых уже корзин, которые несла обратно в сарай. За день они отсырели, отяжелели, и пальцы натружено ныли, когда она перехватывала их поудобнее.

Стемнело рано. Осенью темнеет быстро — только что был вечер, солнце ещё золотило верхушки яблонь, и вот уже ночь, хоть глаз выколи. Параскея шла по тропинке, спотыкаясь о корни, и думала о матери. О том, что скоро они уедут. О Данияре, который уже, наверное, забыл её. Она сжала в кулаке край фартука, где