Все видели. Надо было что-то сказать, быстро, пока не начали спрашивать.

— Упала… — голос её был чужим, хриплым, неживым. — В овраг упала. С дерева… Ветка подломилась.

Слова выходили сами, склеивались во что-то похожее на правду. Она почти верила в них.

Светлана смотрела на неё, и в глазах матери было что-то страшное — недоверие, боль, догадка. Она хотела встать, подойти, но кашель скрутил её, согнул пополам, вырвал из груди хриплый, мокрый звук.

— Дочка… — прохрипела она, вытирая губы. — Иди сюда. Дай погляжу.

— Ничего, матушка. — Параскея отшатнулась, прижимая к себе остатки одежды, пряча разорванный ворот, синяки на плечах. — Я сама. Ты спи. Я умоюсь и лягу.

Она метнулась к бадье с водой, что стояла у порога, зачерпнула пригоршню ледяной, плеснула в лицо. Холод обжёг, но не привёл в чувство. Она всё ещё была там, в темноте, под ним, с его руками на своём теле, с его запахом, въевшимся в кожу.

Светлана не сводила с неё глаз. Смотрела, как дрожат руки дочери, как она отворачивается, прячет лицо, как трясутся её плечи. Хотела спросить ещё, но слова застревали в горле, а кашель снова накатывал, не давая говорить.

Параскея забралась на лежанку, к матери, отвернулась к стене, натянула одеяло до подбородка. Лежала, не шевелясь, глядя в бревенчатую стену, где в щелях копошились мокрицы. Спиной она чувствовала материнский взгляд, тяжёлый, тревожный.

Светлана протянула руку, тронула её за плечо.

— Дочка…

— Спи, матушка, — глухо отозвалась Параскея. — Я просто устала. Завтра всё пройдёт.

Она врала. И обе знали это. Но Светлана не стала допытываться. Не сейчас. Она только гладила дочь по плечу, по рыжим спутанным волосам, и молчала. Потому что чуяло материнское сердце — случилось что-то непоправимое. Такое, о чём говорить сразу нельзя, о чём боятся спрашивать даже сами себя.

В голове у Светланы лихорадочно крутились мысли. Дочь её была не драчливой — нет, Параскея никогда не лезла в драки первой. Но упрямства в ней было — ого-го. Ещё девчонкой могла сцепиться с мальчишками, если те дразнились или обижали кого. Бывало, возвращалась домой в синяках, с разбитой губой, но с торжествующим видом — отстояла своё. Могла за словом в карман не лезть, могла огрызнуться, могла и в большую драку полезть, если задевали за живое. Может, и сегодня с кем-то не поделила что? Может, с теми бабами, что вечно языками чешут? Может, подралась, а теперь стыдно признаться?

Светлана успокаивала себя этой мыслью, хотя где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, понимала — не то. Не то. Но спрашивать не смела. Боялась услышать ответ.

А Параскея лежала, глядя в стену, и внутри у неё всё кричало. Кричало так громко, что, казалось, стены должны рухнуть, а соседи проснуться. Но она молчала. Молчала, потому что обещала себе — никому. Потому что боялась. Потому что если рассказать, то придётся что-то делать, а что делать — она не знала. Идти к хозяину? Искать управу на сына Богояра? Кто поверит нищей сезоннице? Скажут — сама виновата, сама набивалась, сама шлялась по ночам.

Она будет молчать. Ради матери. Ради Данияра. Ради той клятвы, которую они дали друг другу на рассвете. Данияр вернётся, и они уедут, далеко-далеко, туда, где никто не знает, что с ней случилось. И всё будет хорошо. Должно быть хорошо.

Только бы дождаться.

Глава 13

Почти месяц прошёл с той страшной ночи. Месяц, за который Параскея снова научилась делать одно — жить дальше. Работать, есть, спать, разговаривать с матерью. Всё как прежде. Только внутри было пусто и холодно, и только по ночам, когда никто не видел, она позволяла себе плакать. Женщины уже собирали вещи, со дня на день — по домам.

Она никому не сказала. Даже матери.

Наутро после того, как всё случилось, она отмылась в реке, хотя вода была ледяная и каждый шаг к воде давался с трудом, а тело ныло так, что хотелось лечь и не вставать. Но она заставила себя. Скинула изорванную одежду в воду, смотрела, как течение уносит лоскутки, и думала: унесёт ли оно это? Смоет ли? Потом долго тёрла кожу, пока она не покраснела, пока не заболела, пока не показалось, что запах его рук наконец ушёл. Переоделась в чистое — ту самую рубаху, что стирала накануне, — и, когда вернулась в барак, на вопрос Светланы: «Что с тобой было, доченька?» — ответила ровно, глядя мимо матери в стену:

— Я ж сказала, мамушка. С дерева упала. Ветка подломилась. Расшиблась сильно.

Светлана снова посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах её было что-то — боль, недоверие, страх. Она хотела ещё что-то спросить, но Параскея отвернулась и ушла в сад. И мать не стала допытываться. Только вздыхала тяжело и смотрела вслед с тоской.

Она не верила. Материнское сердце чуяло — не в падении дело. Всё, что угодно, но не падение. Слишком пустые были глаза у дочери, слишком чужие. Слишком старательно она делала вид, что ничего не случилось. Но дочь молчала, и Светлана ждала. Потому что знала: если давить, если допытываться, можно сломать окончательно.

Дни шли. Работа в саду закончилась. Яблони стояли голые, чёрные, и ветер гулял между ними свободно, без помех. Сезонные начали разъезжаться кто куда — кто в свои деревни, кто в города, кто к дальним родственникам. Светлана с Параскеей тоже собирались в обратную дорогу. Осталось только расчёт получить у хозяйки, и можно ехать. Домой, в их маленькую комнатушку, где никто не знает, что с ней случилось. Где можно будет забыть.

И вот тогда это случилось.

Утром Параскея встала, как обычно, собралась идти к хозяйке за деньгами. И вдруг её повело. В глазах потемнело, комната поплыла, закружилась, и к горлу подступила тошнота — такая сильная, такая внезапная, что она едва успела выбежать на улицу и согнуться над забором, хватая ртом воздух, пока не отпустило.

Светлана выскочила следом, босая, в одной рубахе, придержала дочь за плечи, подала воды из бадьи, что стояла у крыльца.

— Что с тобой, доченька? Заболела, что ли? — голос её дрожал.

— Не знаю, — прошептала Параскея, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Сама не пойму.

Она вернулась в барак, прилегла на лежанку, укрылась старым тулупом. Думала — пройдёт. Но тошнота возвращалась снова и снова, накатывала волнами, и каждый раз