дереву, пытаясь отдышаться. Сердце билось с силой, в ушах шумело, руки дрожали так, что корзина выскальзывала из пальцев.

— Матушка, — прошептала она, и голос её был чужим, тонким, как у ребёнка. — Матушка, страшно-то как…

— Тихо, дочка, тихо, — Светлана обняла её, прижала к себе, и Параскея чувствовала, как бьётся её сердце — тоже часто, тоже испуганно. — Пронесло. Дураки пьяные, что с них взять. Завтра и не вспомнят, а нам скоро домой.

Но Параскея чувствовала — вспомнят. Особенно этот, Радослав. Взгляд его, цепкий, страшный, до сих пор стоял перед глазами. Она видела в этом взгляде что-то хищное, звериное, от чего мороз пробирал до костей, до самого нутра. Не такой взгляд у пьяных мужиков, которые на миг позарились и тут же забыли. Этот взгляд обещал что-то долгое, тёмное, неизбежное.

— Он на меня так смотрел… — прошептала она, и голос её дрожал. — Как будто я…

— Молчи, — Светлана повела её дальше, к бараку, к теплу, к людям. — Не думай об этом. Скоро домой, и забудем всё, как страшный сон.

Они вошли в барак, закрыли за собой дверь. Внутри было тепло, пахло едой и детьми, и этот запах, привычный, будничный, казался сейчас спасением. Соседки уже укладывались спать, кто-то ворочался на лежанках, кто-то тихо переговаривался, перебирая в памяти дневные новости. Старая Акулина сидела на своей лежанке, перебирала чётки, губы шевелились беззвучно.

Параскея забралась на свою лежанку, свернулась калачиком под одеялом, подтянула колени к груди. Спать не хотелось. Перед глазами всё стояло это лицо — Радослава, его пьяная ухмылка, его глаза, в которых было что-то опасное, что-то, что она не умела назвать, но чувствовала всем телом.

И рядом с этим лицом — другое. Данияра. Тёплое, любящее, с глазами, в которых была нежность. Как они могут быть братьями? Как в одной семье могут родиться такие разные люди — один честный, смотрящий прямо, другой — скользкий, смотрящий исподлобья?

Она не знала ответа. Только прижимала к груди спрятанный под рубахой платок — тот самый, что Данияр подобрал тогда в саду, и который она потом выпросила у него назад, на прощание. Платок уже выстиран, высушен на солнце, и пах он не им, а только ею, мятой и полынью, но всё равно было легче, когда она сжимала его в пальцах.

— Данияр, — шептала она в темноту, в подушку, пахнущую сеном и потом. — Возвращайся...

Она зажмурилась и постаралась думать о другом. О том, что скоро они уедут. Что через год он вернётся. Что всё будет хорошо. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке, уже поселился страх. Маленький, холодный, липкий. Он свернулся там клубочком и ждал.

* * * * *

А Радослав в ту ночь не спал.

Вернулся он в усадьбу, когда луна уже высоко поднялась над лесом, серебряная, холодная. Парни разбрелись кто куда, и он остался один. Вошёл в свою горницу, не зажигая огня, и лёг на лавку, закинув руки за голову.

Лежал, смотрел в потолок, где плясали лунные блики, и улыбался в темноте. Перед глазами стояла она — рыжая, с зелёными глазами, с испуганным лицом. Как она дрожала, когда он схватил её за локоть! Как смотрела на него — снизу вверх, широко раскрытыми глазами, в которых был такой страх, такой ужас, что у него самого перехватило дыхание. Как её губы, полные, яркие, приоткрылись в беззвучном крике.

Это было сладко. Сладко, как самое дорогое вино, как тот мёд, что отец привозил из южных земель и пил только по праздникам. Власть над ней, страх в её глазах — это опьяняло сильнее любого хмеля.

Он вспомнил, как стоял у двери и слушал разговор отца с братом. Как Данияр говорил про неё — «люблю, мол, сердцем люблю», «клянусь», «вернусь». Голос у Данияра дрожал, когда он произносил эти слова, и от этой дрожи у Радослава внутри всё переворачивалось. Любит. Клянётся. Вернётся. А она — его. Будет принадлежать ему. Этому выскочке, этому любимчику, который и так уже всё имеет — и дружину, и отцовскую гордость, и мамины пироги, и её, рыжую, с зелёными глазами.

— Не будет, — прошептал Радослав в темноту, и голос его прозвучал хрипло, чужим. — Не будет, братец.

Он закрыл глаза, и перед ним снова встало её лицо. Испуганное, беззащитное. Такое, каким оно было сегодня на тропинке. Он представил, как подходит к ней снова, как хватает за руку, как она бьётся, вырывается — а он сильнее. Намного сильнее.

И в груди у него разгорелось что-то новое. Что-то жаркое, тяжёлое, сладкое. Оно росло, расползалось по телу, заполняло всё нутро, и он не хотел его останавливать.

Он улыбнулся в темноте и повернулся на бок, устраиваясь поудобнее. Сладко. Очень сладко.

Глава 11

После той пьяной встречи Параскея несколько дней ходила сама не своя. Всё чудилось — за каждым кустом, за каждым деревом мерещилось его лицо, серые глаза, пьяная ухмылка. Она вздрагивала от каждого шороха, оглядывалась на каждый скрип, и даже днём, среди баб, под солнцем, ей казалось, что кто-то смотрит ей в спину. Но дни шли, Радослав больше не попадался на глаза, и понемногу страх отпустил, отступил куда-то глубоко внутрь, в тот тёмный уголок, где прятались все её тревоги.

Только одно осталось — странное, необъяснимое чувство, что за ней следят.

Оно пришло не сразу. Сначала Параскея думала — мерещится. Ну, с кем не бывает? После такого любая будет шарахаться от каждой тени, каждой ветки. Она даже смеялась над собой про себя, когда, идя к реке за водой, вдруг резко оборачивалась, а там — только кусты, да стрекозы над водой, да далёкое мычание коров. Но дни шли, а чувство не проходило. Наоборот, усиливалось, становилось острее, будто кто-то натягивал струну у неё за спиной, и она вот-вот лопнет.

Она собирает яблоки — и вдруг затылком, спиной, каждой клеточкой чувствует чей-то взгляд. Тяжёлый, пристальный, неотрывный. Оборачивается — никого. Только ветки качаются, да листва шуршит под ветром, да где-то в вышине гудит запоздалый шмель.

Она идёт к колодцу, за водой, — и снова это ощущение, липкое, холодное, будто кто-то смотрит из-за кустов, не отрываясь, не моргая. Остановится, прислушается — тихо. Только птицы поют, да где-то далеко, за оврагом, перекликаются бабы.

Она в бараке, уже вечером, лежит на лежанке, укрывшись с головой одеялом,