мать подкладывает ему лучшие куски, как отец, хмурясь, расспрашивает о службе и кивает, довольный ответами. Смотрел — и внутри закипало что-то тёмное, липкое, противное, что он не умел назвать, но чувствовал всем нутром.

На него самого никто не смотрел так, как на Данияра. Отец хоть и хмурился на старшего, но в глазах его, когда он говорил о нём, читалась гордость. Мать и вовсе светилась, будто солнце в ней зажглось, когда Даня приехал. Даже Гаяна — и та визжала от восторга, кидалась на шею, висела, как маленькая. А он? Он был просто — средний. Ни старший, которому всё по праву, ни младший, которого балуют. Так, середнячок, заполняющий пространство между важными людьми. Вроде и есть, а вроде и нет.

Он помнил, как в детстве отец учил их верховой езде. Данияру тогда подарили первого коня — гнедого, с белой звездой во лбу. Радослав получил своего только через год, и то похуже, постарше. «Данияр старший, ему по праву», — сказал отец. А ему, значит, объедки? В дружину Данияра взяли в восемнадцать, а ему, Радославу, сказали: «Погоди, ты ещё молод». Молод? Данияр в его возрасте уже на разъезды ездил, а он всё ждал. И дождался — ему сказали, что он нужнее в хозяйстве, что отец один не управится, что старший воюет, а средний пусть дома сидит.

Дома. Всегда дома. В тени.

Сейчас он улыбался, помогал, суетился. А внутри зрела обида, чёрная, густая, как смола, что течёт по коре, заливая всё живое.

* * * * *

Перед самым отъездом Данияр отозвал отца в сторону. Радослав видел, как они скрылись в малой горнице, и сердце его ёкнуло. Что за дело? Почему тайком? Почему его не позвали? Он осторожно, стараясь не шуметь, прокрался по коридору и замер у двери. Ноги в мягких сапогах ступали бесшумно, дыхание он затаил, прижался к косяку, как в детстве, когда подглядывал за взрослыми.

Щель была узкая, едва заметная, но через неё можно было разглядеть кусочек горницы — отцовский рукав, край стола, часть скамьи, на которой сидел Данияр. Радослав прильнул к щели, затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— ...я тебя слушаю, — донёсся глухой голос отца.

— Отец, — голос Данияра звучал твёрдо, но Радослав, знавший брата, уловил в нём едва заметное волнение, ту самую дрожь, что бывает, когда собираешься с духом. — Я просить хочу. Благословения.

— На что? — Богояр насторожился, и в голосе его прозвучала та хозяйская нотка, которая не предвещала ничего хорошего.

— Жениться хочу.

Радослав вздрогнул, прижался к стене сильнее, так, что щека вдавилась в бревно. Жениться? На ком? На той купеческой дочке, Злате, про которую мать все уши прожужжала?

— На ком? — спросил отец, словно услышал его мысли.

— На Параскее. — Голос Данияра дрогнул, но тут же окреп. — Девушка она... из сезонных. С матерью живут, из-под Низины. Скромная, работящая, добрая. Я...

Дальше Радослав не слушал. У него в ушах зашумело, в глазах потемнело, и мир сузился до одной точки, до одного имени. На Параскее. На той рыжей девке, которую он сам видел в саду — мельком, издали, но запомнил. Рыжие волосы, зелёные глаза, тонкая, гибкая, как ивовый прут. Она снилась ему потом, два раза подряд, и он просыпался в липком поту.

Данияр хочет жениться на ней?!

Он снова приник к щели, ловя каждое слово, каждую интонацию. Пальцы вцепились в косяк, ногти заскребли по дереву, но он не чувствовал.

— ...понимаю, что не ровня, — говорил Данияр. — Но полюбил я её, отец. Сердцем полюбил. Не могу без неё.

Не могу без неё. Эти слова обожгли Радослава, как кипятком. Он почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, тяжёлое, заполняет горло, мешает дышать. Почему ему никто не говорил таких слов? Почему никто не клялся, не просил благословения, не говорил, что не может без него? Он никому не нужен. Никогда не был нужен.

Богояр молчал долго, очень долго. Радослав видел через щель, как он нахмурился, как сдвинулись густые брови, как пальцы забарабанили по столу — отец всегда так делал, когда думал о чём-то тяжёлом, неприятном.

— Девка из сезонных, — проговорил отец медленно, взвешивая каждое слово. — Нищенка, почитай. Без роду, без племени. Что люди скажут? Что Агниевы последних нищих в род берут?

— А мне люди что? — горячо возразил Данияр, и Радослав услышал, как скрипнула лавка — брат, видно, подался вперёд. — Я для себя живу, не для людей. И потом. Да, нищая, но она работящая, честная. Мать у неё уважаемая, добрая и отзывчивая женщина, всегда людям помогает.

Снова молчание. Такое тяжёлое, что Радославу показалось — воздух в коридоре стал гуще, плотнее. Сердце его билось со страшной силой, и он боялся, что отец услышит этот стук, обернётся, увидит его. Но Богояр не обернулся. Он сидел, глядя на сына, и пальцы его всё барабанили по столу.

— Ладно, — сказал наконец отец. — Рано об этом говорить. Ты сейчас в Сумерье едешь, служба у тебя. А через год... через год вернёмся к этому разговору. Посмотрим, что за девка, посмотрим, как ты сам за год остынешь. Может, и надумаешь чего путного.

— Отец! — в голосе Данияра зазвенела надежда, такая яркая, что Радослав почувствовал, как она обжигает его, как уксус на свежую рану. — Значит, ты не против? Не хочется мне супротив семьи…

— Я сказал: через год поговорим, — отрезал Богояр, и голос его стал жёстче. — А сейчас ступай. Коня застоял.

Радослав отпрянул от двери, когда шаги брата направились к выходу. Метнулся в темноту коридора, прижался к стене, вжался в неё, стараясь стать невидимым, слиться с бревнами, с тенями. Данияр прошёл мимо — быстрый, решительный, с лицом, на котором ещё не угасла надежда. Не заметил его. За ним вышел отец, тяжёлый, хмурый, и тоже скрылся в глубине дома.

А Радослав остался стоять в темноте, прижимая руки к груди, чтобы унять колотящееся сердце. В голове гудело, в глазах стояла красная пелена.

Данияр женится. На этой нищенке. И отец не запретил! Не вышвырнул эту девку вон, не приказал забыть, не сказал: «Опомнись, ты княжий человек!» — а сказал: «Через год поговорим». Это что же получается? Данияру можно всё? Можно в дружину уйти, можно по садам гулять, можно нищенок в дом тащить — и