— и вдруг вздрагивает от каждого шороха за окном. Кажется, что там, в темноте, кто-то стоит и смотрит прямо на неё. Стоит тихо, не дышит, только глаза горят в ночи.

— Матушка, — шепнула она однажды Светлане, когда они остались вдвоём в бараке, а соседки вышли по делам. — Мне кажется, за мной подсматривает кто-то.

Светлана нахмурилась, отложила шитьё. В маленькое оконце падал свет, высвечивал её лицо — усталое, с глубокими морщинами вокруг глаз. Она прислушалась к тишине, потом покачала головой.

— Кому ты нужна, дочка? Скоро уедем, и забудется всё. А пока — не выдумывай. Нервы у тебя, вот и чудится. Напугалась ты. Я с тобой, не бойся.

Параскея кивнула, но чувство не прошло. Оно стало её тенью, постоянным спутником, от которого не спрятаться, не отмахнуться. Оно было с ней в саду, в поле, в бараке, даже когда она шла к реке, чтобы побыть одной. Казалось, кто-то невидимый следит за каждым её шагом, и воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто перед грозой.

* * * * *

Радослав не мог остановиться.

Он сам не понимал, что с ним творится. Сначала просто хотел посмотреть — мельком, издалека. Убедиться, что она всё ещё здесь, что никуда не делась, не уехала раньше срока. А потом… Потом это стало наваждением, болезнью, от которой он не хотел лечиться.

Каждое утро он находил повод уйти в сад. То отцу скажет, что проверить надо, как бабы работают, — хозяин, мол, должен знать, не лодырничают ли. То матери — что хочет яблок свежих, самые сладкие нынче уродились. А сам, едва войдя в сад, сворачивал с тропинки, прятался за толстыми стволами старых яблонь, пробирался в заросли орешника, чтобы оттуда, незаметно, смотреть.

Она была везде. Среди яблонь, с корзиной в руках, с рыжими волосами, выбившимися из-под платка. Она наклонялась, собирала паданцы, и он видел, как тонкая ткань рубахи обтягивает спину, как обозначаются лопатки, тонкие, девичьи. Она тянулась к верхним веткам, становясь на цыпочки, и подол поднимался, открывая щиколотки, бледные, с синими прожилками. Она смеялась с другими бабами, и смех её, звонкий, колокольчиком, долетал до него сквозь листву, сквозь гул пчёл, и этот смех отзывался в груди чем-то сладким и болезненным одновременно.

Радослав стоял за толстым стволом старой яблони, вжимаясь спиной в шершавую кору, и смотрел. Смотрел не отрываясь, забывая дышать, забывая, зачем пришёл. Пальцы впивались в кору, ногти скребли по дереву, но он не чувствовал боли.

В груди разгоралось что-то тёмное, жгучее. Он хотел её. Не так, как хотел других баб, которых иногда брал в деревне за пару монет, когда накатывало. Других он хотел быстро и просто, как еду, когда голоден. Эту — всю. Целиком. Не тело даже — её саму, её страх, её покорность, её волю. Чтобы принадлежала ему, а не Данияру.

Он вспоминал, как она дрожала под его рукой тогда, на тропинке. Как смотрела на него в страхе. И от этого воспоминания внутри разгорался ещё более сильный жар, такой, что хотелось кричать.

Она боялась его. Хорошо. Значит, он имел над ней власть. Значит, она чувствовала его силу. Значит, она знала, что он может сделать с ней всё, что захочет, а она — ничего. Ничего не может. Никто не может. Данияр далеко, отец занят хозяйством, мать — пирогами. А он здесь. Рядом.

Иногда, когда она оставалась одна — отходила от баб в дальний угол сада, спускалась к ручью, сворачивала к оврагу, — у него возникало желание выйти из укрытия, подойти, зажать ей рот рукой, чтобы не закричала, и… Но он сдерживался. Пока рано. Надо выждать, присмотреться, понять, когда она одна, когда рядом нет матери, когда бабы не увидят. И потом… потом он сделает то, что задумал.

Мысли путались, накатывали одна за другой, горячие, липкие, как смола. Днём он ещё мог контролировать себя, делать вид, что занят делами, что его не волнует эта девка, что она — пустое место. Но стоило ему остаться одному, как лицо её вставало перед глазами, и он уже не мог думать ни о чём другом.

А ночью…

Ночью она приходила к нему в снах. Рыжая, с зелёными глазами, с испуганным лицом. Он тянул к ней руки, и она не могла убежать, не могла позвать на помощь. Он сжимал её в объятиях, чувствовал, как она бьётся, вырывается, и от этого становилось только слаще. И просыпался он в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, с липким телом, горящим от желания.

— Что ты со мной делаешь, — шептал он в темноту, глядя на луну, что заглядывала в окно. — Что ты со мной делаешь, девка?

Ответа не было. Только сердце колотилось, да в ушах шумела кровь, да перед глазами всё стояло её лицо.

* * * * *

К концу недели Параскея почти привыкла к этому странному чувству. Почти научилась не вздрагивать, когда за спиной хрустнет ветка, когда тень мелькнёт среди деревьев, когда ветер шевельнёт кусты. Почти убедила себя, что это просто нервы, что скоро они уедут, и всё закончится, и она забудет этот сад, этот страх, эти глаза, что следили за ней из темноты.

Но иногда, особенно под вечер, когда солнце садилось и тени становились длинными, чёрными, тянулись к ней от каждого дерева, ей становилось по-настоящему страшно. Так страшно, что хотелось бежать, не оглядываясь, и спрятаться, забиться в угол, закрыть глаза и не видеть.

В тот день она задержалась в саду дольше обычного. Бабы уже ушли, торопясь к ужину, к теплу, к своим детям. Мать тоже отправилась в барак — плохо себя чувствовала, всё кашляла, жаловалась на холод в груди. А Параскея осталась дособирать яблоки с начатой яблони.

Солнце уже почти село, и сад погрузился в сиреневые сумерки. Яблони стояли чёрные, молчаливые, и ветер, пробегая по веткам, срывал последние листья, кружил их в воздухе. Параскея работала быстро, торопясь, и то и дело оглядывалась, уже больше по привычке.

Она уже почти закончила, когда вдруг снова почувствовала этот взгляд. Такой сильный, такой тяжёлый, что у неё перехватило дыхание. Будто кто-то навалился на неё всей тяжестью, не давая пошевелиться.

Она замерла, боясь обернуться. Сердце металось по груди, как пойманная птица, руки дрожали, и корзина выскальзывала из пальцев.

«Не оборачивайся, — шептал внутренний голос, тоненький, испуганный. — Не оборачивайся, просто иди. Не смотри».

Но она обернулась.

Никого. Только деревья,