ей казалось, что сейчас её вывернет наизнанку. К вечеру она уже еле двигалась, а в голове стучала одна мысль — страшная, невероятная, от которой кровь стыла в жилах.

Неужели?

Она считала дни. Перебирала в памяти, лихорадочно, отчаянно. Когда в последний раз были крови? Давно. Очень давно. Ещё до того, до той ночи. А после — тишина. Месяц тишины. Месяц, который она не замечала, потому что всё внутри было занято другим — болью, страхом, попытками жить дальше.

Нет. Не может быть. Нельзя так с ней. Нельзя.

Она гнала эту мысль, пряталась от неё, зарывалась в работу, в заботы о матери, в привычные дела, но мысль возвращалась снова и снова, как осенний ветер, который не выгнать из щелей. Ночью она лежала без сна, прижав руки к животу, и смотрела в темноту. Там, внутри, могло уже зародиться что-то. Что-то страшное, чужое, ненавистное. Семя того, кто её сломал.

От этого хотелось выть. В голос, навзрыд, как воют волчицы по ночам в лесу. Но она молчала, только кусала подушку, чтобы не услышала мать.

* * * * *

На следующий день она решила — надо сказать матери. Дольше молчать нельзя. Если это правда, то скрывать не получится. Живот вырастет, всё наружу выйдет. И тогда позор на всю деревню, на всю жизнь. Её выгонят, засмеют, будут показывать пальцами. И мать с ней — заодно. Потому что мать не бросит. Куда им деться?

Светлана заметила, что дочь сама не своя. Ходит бледная, молчит, на вопросы не отвечает, еду отодвигает. А когда Параскея попросила: «Матушка, поговорить надо, наедине», — сердце у неё ёкнуло. Она кивнула, не спрашивая, о чём. Знать не хотела, но знала уже.

Они вышли из барака, отошли подальше. Место было глухое, заросшее, никто не подслушает. Солнце уже клонилось к закату, и тени от деревьев ложились длинные, чёрные. Рябина стояла почти голая, только кое-где на ветках ещё держались красные гроздья, тяжёлые, словно капли крови.

— Говори, дочка, — сказала Светлана тихо, опускаясь на поваленный ствол. — Вижу, маешься. Говори, как есть. Чтобы там ни случилось, я всегда с тобой.

Параскея стояла, вцепившись в ствол рябины обеими руками, и не могла вымолвить ни слова. Губы дрожали, в глазах стояли слёзы, но они не падали — держались на ресницах, дрожали. Она открывала рот и закрывала — слова не шли, застревали где-то в горле, в груди, в том месте, где жила боль.

— Я… матушка… — выдавила она наконец, и голос её был тонким, чужим, как у маленькой девочки. — Я, кажется… того…

— Чего? — Светлана побледнела, подалась вперёд, схватила дочь за руки. — Говори!

— Беременная я, — выпалила Параскея и закрыла лицо руками.

Светлана замерла. Стояла, глядя на дочь, и не могла пошевелиться. В голове билось одно: «Не может быть. Не может быть. Она же ни с кем…» А потом поняла. Всё поняла. В один миг, как удар молнии.

— Это он? — спросила она глухо, и голос её, обычно мягкий, стал жёстким, как лезвие. — Тот, Данияр, с кем ты… тогда…

Параскея молчала, только плечи её тряслись. Потом отрицательно замотала головой — чуть заметно.

— Радослав, — выдохнула она имя, которое не произносила вслух ни разу за этот месяц, которое хоронила в себе, как мертвеца. — Он… силком… в тот вечер, когда ты хворала…

Слова выходили с трудом, рвались, ломались. Она говорила и захлёбывалась слезами, и каждое слово давалось с такой болью, будто она заново переживала ту ночь. Про темноту, про руку, зажимающую рот, про треск ткани, про холодную землю под спиной, про звёзды, которые смотрели равнодушно, не мигая. Про то, как он потом пнул её ногой. Про то, как ползла домой, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Про то, как врала матери, глядя в глаза.

Светлана слушала, и лицо её каменело. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Она не плакала. Не перебивала. Только слушала, и в тишине осеннего сада каждое слово падало, как камень.

А когда дочь замолчала, обессиленная, упавшая лицом в материнские колени, Светлана медленно, очень медленно наклонилась, обняла её, прижала к себе.

— Тише, — прошептала она, и в голосе её была сила, которой Параскея не слышала давно. — Тише, доченька. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя больше не тронет. Я не позволю.

Она гладила дочь по рыжим спутанным волосам, по худым, дрожащим плечам, и внутри у неё всё кипело. Гнев, ярость, ненависть к этому выродку, который посмел тронуть её девочку, сломать её, опозорить. И страх — холодный, липкий страх за будущее. Что теперь делать? Как быть? Куда бежать?

Но она не показала страха. Не сейчас. Сейчас дочери нужна была её сила, её твёрдость.

— Местная лекарка, — сказала она твёрдо, когда Параскея немного успокоилась. — Есть у меня одна знакомая баба, она к ней обращалась. Лекарка поможет. Слышишь? Поможет.

Параскея подняла на неё заплаканные глаза, красные, опухшие, в которых ещё теплилась надежда.

— А если… если поздно?

— Не поздно, — отрезала Светлана. — Всё успеем. Завтра же пойдём. А после… после домой. Соберёмся и уйдём отсюда. Переберёмся в Низину, как мечтали.

Она говорила так, будто это было самое простое дело в мире. Будто не было страха, будто не было сомнений. Параскея смотрела на неё и видела — мать не боится. Мать знает, что делать. Мать выведет.

— А как же… — начала она, но Светлана перебила.

— Ни о чём не думай. Я всё решу. Ты только держись.

Она помогла дочери подняться, повела обратно в барак, уложила на лежанку, укрыла одеялом. Сама села рядом, гладила по голове, по плечу, и смотрела в одну точку — туда, где в щели между брёвнами чернела осенняя ночь.

Потом, когда Параскея немного успокоилась, Светлана начала говорить. Рассказывала истории из своей молодости — как они с подружками ходили за грибами и заблудились, как её отец, Параскеин дед, учил её выбирать брёвна для избы, как первый раз пекла хлеб и он вышел чёрным, как головешка. Говорила ровно, спокойно, будто ничего не случилось, будто они просто сидят вечером и болтают о пустяках.

Параскея слушала, и постепенно дрожь отпускала, дыхание выравнивалось. Мать говорила о простом, о том, что было до, о том, что будет после. О том, что в Низине у