них будут соседи, что нужно будет печь подготовить к зиме, что у Прохоровны дочку замуж выдают. Говорила о жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

Параскея лежала, прижимая руки к животу, и чувствовала, как там, внутри, зарождается что-то новое. Не ребёнок — нет. Ненависть. Холодная, тяжёлая, как камень. К этому ублюдку. К его семье, которая покрывает его. Ко всему миру, который позволил этому случиться и не наказал виноватого.

Только к Данияру — нет. Его она по-прежнему любила. И это было самое страшное. Потому что если бы она могла возненавидеть и его — за то, что уехал, за то, что не защитил, за то, что оставил, — было бы легче. Но не могла. Он был единственным светлым, что осталось в этом мире, и она держалась за этот свет, как за соломинку, боясь выпустить.

— Матушка, — прошептала она, когда Светлана замолчала. — А если Данияр узнает? Если вернётся и спросит? Что я ему скажу?

Светлана долго молчала. Гладила дочь по голове и думала. Потом сказала тихо:

— Если он любит тебя по-настоящему — он всё поймёт. А если нет… тогда и не нужен такой.

Параскея закрыла глаза. Слёзы снова покатились по щекам, но теперь это были другие слёзы — не отчаяния, а облегчения. Она не одна. Мать с ней. Мать не бросит. Мать всё разделит с ней.

— Спи, дочка, — прошептала Светлана. — Завтра будет новый день.

Завтра будет новый день. И может быть, когда-нибудь, через много лет, она сможет забыть. Или хотя бы перестать просыпаться по ночам с криком.

Глава 14

Наутро, чуть свет, Светлана повела дочь к лекарке.

Утро выдалось туманное, холодное. Молочная пелена стлалась над землёй, скрывая очертания амбаров, конюшен, людских. Параскея шла, опираясь на материнскую руку, и каждый шаг давался с трудом — не от слабости, от страха. Она не знала, чего боится больше — того, что внутри неё, или того, что сейчас с ней сделают. В голове путались мысли, сердце колотилось где-то в горле.

Лекарка жила на краю усадьбы, в отдельной избушке, что стояла особняком от людских бараков и господских хором, у самого леса. Место было глухое, тихое, и даже утренний туман здесь казался гуще, плотнее. Хозяева приглашали её каждое лето — лечить сезонных от хворей и увечий. Кто с порезом придёт, кто с лихорадкой, кто с вывихом — всем помогала. Бабы поговаривали, что она и от порчи заговаривает, и роды принимает, и мёртвых обряжает, но вслух такого не говорили — боялись. Слишком много знала эта женщина, много умела.

Домик был маленький, но крепкий, рубленый из толстых брёвен, с резными наличниками, какие редко встретишь в этих краях. Крыша крыта тёсом, на коньке — деревянный петушок, почерневший от времени. Окна глядели на восток, и первые лучи солнца уже золотили их, пробиваясь сквозь туман.

Светлана постучала. Тишина. Потом ещё раз — громче.

Дверь отворилась. На пороге стояла женщина немолодая, с седыми волосами, забранными под тёмный платок, с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами тёмными и спокойными, как вода в лесном омуте. Она оглядела Параскею с ног до головы — задержала взгляд на лице, на дрожащих руках, на впалых щеках. Потом опустила глаза ниже, туда, где под понёвой скрывался живот. И ничего не спросила.

— Заходите, — сказала просто, отступая в глубь избы. — Раздевайся до пояса, ложись на лавку.

Параскея взглянула на мать. Светлана кивнула, сжала её ладонь — крепко, до боли, — и отпустила.

Внутри избы было сумрачно и тесно. С потолка свисали связки сушёных трав — мята, зверобой, полынь, что-то ещё, незнакомое, с мелкими жёлтыми цветами. Пахло здесь так густо, что у Параскеи сразу закружилась голова — то ли от запаха, то ли от страха. В углу горела лучина, роняя тени на бревенчатые стены, на грубо сколоченный стол, на полки с горшками и склянками.

Лекарка указала на лавку, крытую чистой рядниной. Параскея опустилась на неё, не чувствуя ног. Пальцы плохо слушались, когда она расстёгивала ворот рубахи, стягивала её через голову. Холодный воздух коснулся кожи, и она вздрогнула, но лекарка уже была рядом — спокойная, неторопливая.

— Ложись, — велела она. — Руки вдоль тела. Дыши ровно.

Параскея легла, глядя в потолок, где в сумраке угадывались тёмные балки и пучки трав. Лекарка опустилась рядом на низкую скамеечку, положила руки на её живот. Ладони были холодные, сухие, с длинными пальцами. Они двигались медленно, ощупывая, надавливая, и на каждое надавливание Параскея вздрагивала.

— Здесь больно? — спрашивала лекарка тихо.

— Нет.

— А здесь?

— Немного.

— Так. Дыши. Ещё раз.

Параскея лежала, стараясь не думать. Вообще ни о чём не думать. Смотреть в потолок и считать балки. Но мысли лезли сами, липкие, страшные. Там, внутри, оно уже есть. Растёт. Живое. Моё — и не моё. Его. Ублюдочное.

Лекарка выпрямилась, вытерла руки о передник.

— Месяц, — сказала она ровно. — Меньше даже. Четыре седмицы.

Светлана, стоявшая у двери, выдохнула — так громко, что Параскея услышала. Облегчение. Не поздно. Ещё можно.

— Помочь можно, — продолжала лекарка, глядя на Светлану. — Есть у меня травы. Но сразу не отпущу. Пусть у меня побудет до утра. Понаблюдаю, чтоб худо не стало. Идёт?

— Идёт, — кивнула Светлана. — Я с ней останусь?

— Нет. — Лекарка покачала головой, и в движении этом была мягкая, но непреклонная твёрдость. — Ты иди. Завтра придёшь. Здесь только одна лежанка, мне места мало. А ей, — кивнула на Параскею, — спокойней одной будет. Я пригляжу.

Светлана хотела возразить — Параскея видела, как мать шагнула вперёд, как открыла рот. Но Параскея вдруг открыла глаза и сказала тихо:

— Иди, матушка. Я тут… я справлюсь.

Она и сама не знала, откуда взялись эти слова. Может, оттого, что в глазах лекарки не было ни жалости, ни осуждения — только спокойная готовность помочь, такая же спокойная, как у матери, когда та бралась за тяжёлую работу. Может, оттого, что сил больше не было терпеть материнскую тревогу, её взгляд, полный боли и страха. Светлана поцеловала её в лоб — губы сухие, горячие — и вышла.

Дверь затворилась, и в избе стало тихо-тихо. Только травы шуршали под потолком, потрескивала лучина, да где-то за стеной, далеко, прокричал петух.

Лекарка подсела к Параскее, подала кружку с