разбуженные среди ночи, тревожно всхрапывали, били копытами, но холопы уже успокоили их, задали овса, зажгли пару светцов — тусклый, жёлтый свет залил стойла, заиграл на медных накладках сбруи, на гладких боках животных.

Радослава приволокли из постели, в одном исподнем, босого. Он упирался, мычал, пытался вырваться, но двое здоровых мужиков держали крепко — за руки, за плечи, не давая двинуться. Когда увидел отца, стоящего посреди конюшни с плетью в руках, обмяк. Лицо его, бледное, с красными пятнами спросонья, вытянулось, глаза расширились.

— Тятя… — выдохнул он, и голос его, обычно уверенный, насмешливый, стал тонким, жалобным. — Ты чего? За что?

Богояр молчал. Только смотрел на сына — и в глазах его не было отцовской любви, не было жалости. Была холодная, хозяйская злость, такая же, какой он смотрел на нерадивых холопов, на проворовавшихся приказчиков, на врагов, поднявших меч на его род.

— За дело, — сказал он наконец, и голос его был ровным, спокойным, от этого спокойствия у Радослава подкосились ноги. — За то, что имя наше позоришь. За то, что девок силой берёшь. За то, что скотина ты, каких мало.

Радослав дёрнулся, попытался вырваться, но холопы держали крепко. Лицо его побелело, на лбу выступил пот.

— Это та… баба та приходила? — заговорил он быстро, торопливо, глотая слова, и в голосе его зазвучали истерические нотки. — Врёт она! Сама вешалась! Сама набивалась! Я не… я не трогал! Она сама!..

— Цыц! — рявкнул Богояр, и голос его, ударил, как плеть. Лошади в стойлах забились, заржали, но он не обратил внимания. — Я сказал — за дело! Врёшь ты. И я знаю, что врёшь. А она правду сказала. Потому и наказание тебе будет. Чтоб запомнил.

Он кивнул холопам. Те рванули с Радослава исподнее — он забился, закричал, но рот ему тут же заткнули грязной тряпкой, какую носят в кармане, чтобы вытирать лошадей. Пригнули к скамье — широкой, тяжёлой, на которой обычно чистили сбрую, — привязали руки к железным кольцам, вбитым в стену для лошадей. Радослав дёргался, мычал, но верёвки держали крепко.

— Двадцать пять, — сказал Богояр ровно, не глядя на сына. — Считай, холоп. Если хоть одного недосчитаюсь — пересчитаю заново.

Холоп постарше, тот, что с сединой, взял плеть, взвесил в руке, размахнулся. Свист — и глухой, мокрый удар. Радослав дёрнулся всем телом, замычал сквозь тряпку, и по голой спине его потекла кровь.

— Один, — сказал холоп.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

Богояр стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел. Лицо его было каменным, только желваки ходили под кожей, да глаза, тёмные, глубокие, не мигали. Каждый удар отзывался в нём самом, но он не позволял себе дрогнуть. Не сейчас. Сейчас он был не отец — судья.

На десятом ударе спина Радослава превратилась в кровавое месиво. На пятнадцатом он перестал дёргаться — только мычал глухо, сквозь тряпку, и вздрагивал всем телом при каждом ударе. Холоп остановился, глянул на хозяина.

— Бей, — приказал Богояр. — Все двадцать пять.

Холоп кивнул и продолжил. Удары ложились ровно, тяжело, и каждый раз Радослав вздрагивал, сжимался, но крик уже не вырывался — только хрип, только мычание, похожее на скулёж побитой собаки.

Когда всё кончилось, Радослава отвязали. Он сполз на солому, скорчился, поджал ноги к груди и скулил тихо, жалобно, уткнувшись лицом в пахучую, пересыпанную навозом подстилку. Спина его была страшной — в крови, в разорванной коже, с белыми полосками, где плоть была содрана до кости.

Холопы стояли понурившись, не глядя ни на хозяина, ни на его сына. Один, молодой, переминался с ноги на ногу, другой, седой, опустил голову и смотрел в пол.

— В дом отнести, — велел Богояр, и голос его был глухим, усталым. — Лекарку позвать. Но чтоб молчала! Если кто узнает — шкуру спущу.

Он повернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. У двери остановился, бросил через плечо:

— И запомни, сынок. Это тебе не за бабу — за позор рода. Ещё раз такое выкинешь — своими руками придушу. Понял?

Радослав промычал что-то, всхлипнул, но Богояр уже вышел.

* * * * *

На дворе было темно и тихо. Луна, тонкая, как серп, висела над лесом, заливала усадьбу холодным, мертвенным светом. Звёзды горели ярко, равнодушно, и ветер, пробегая по голым веткам, шуршал сухими листьями, оставшимися на калине.

Богояр постоял, глядя в небо, и вдруг почувствовал, как защипало в глазах. Он отёр лицо рукавом — грубым, шершавым, пахнущим конюшней и дымом, — и пошёл в дом, тяжело ступая по мёрзлой земле.

А за спиной, в конюшне, всё ещё слышались глухие стоны. Холопы дали время Радославу прийти в себя, прежде чем нести в дом. Он лежал на соломе, сжавшись в комок, и никак не мог понять, за что его так. За что? Он же не убивал никого. Девка сама виновата — чего одна по темноте шляется? А отец… отец поверил ей, этой нищенке, а не ему, сыну. Всю жизнь он верил Данияру, а теперь — этой бабе. И наказал, как холопа. Как скотину.

Он не понял. И не поймёт никогда. Потому что зло, которое в нём сидело, не лечилось плетьми. Оно только разгоралось сильнее, наливалось ядом, искало выхода.

И оно найдёт его. Обязательно найдёт.

Глава 16

Солнце било в маленькое оконце избы, пробиваясь сквозь мутное, пузырчатое стекло, и золотило пыльные лучи, в которых медленно кружились мелкие соринки. Свет падал на лавку, крытую чистой рядниной, на её бледное, осунувшееся лицо, на руки, лежащие поверх одеяла — тонкие, с синими прожилками.

Параскея открыла глаза и не сразу поняла, где находится. В горнице было сумрачно и тихо, только за стеной, далеко, прокричал петух, да где-то в печи потрескивали дрова. Пахло травами так густо, как в лесу после дождя, — сушёной мятой, полынью, зверобоем и ещё чем-то горьковатым, незнакомым. В животе было пусто и странно — не больно, а именно пусто, будто оттуда убрали что-то тяжёлое, чужое, что всё это время давило изнутри, не давая дышать.

— Очухалась? — раздался голос лекарки.

Та сидела у печки на низкой скамеечке, помешивала что-то в глиняном горшке длинной деревянной ложкой. От печи тянуло теплом и дымком, и на стенах плясали отсветы огня. Лекарка повернулась, глянула на Параскею своими тёмными, спокойными глазами, в которых