она прятала под длинными рукавами, синяки на бёдрах, на рёбрах — она считала их, как чётки, и каждый напоминал ей о том, что она не знала раньше.

Катарине не с чем было сравнивать, но она прекрасно понимала, что так обычно не бывает. Не может быть, чтобы все женщины жили в таком страхе. Не может быть, чтобы муж смотрел на жену так, будто видит перед собой не человека, а вещь.

В её мысли, тихие и покорные до этого, начинали закрадываться страх и плохие подозрения. Она не знала, что именно с ней не так, но чувствовала — что-то не так. Или что-то с ним. И от этого чувства становилось ещё страшнее.

* * * * *

Радослав лежал, притворяясь спящим, и не мог забыть.

Перед глазами вставало другое — не это покорное, тихое тело, которое отдавалось ему без звука, без желания, но и без сопротивления. Не эти серые, спокойные глаза, которые смотрели на него с покорностью, с покорностью, которая бесила, потому что в ней не было страха. Настоящего страха. Того, от которого кровь стынет в жилах, а сердце замирает, и ты чувствуешь себя богом, хозяином жизни и смерти.

Он видел другую. Рыжую, с зелёными глазами, полными ужаса. Как она вырывалась, как мычала под его ладонью, зажимавшей рот, как билась, словно пойманная птица, а он держал её, и от каждого её движения, от каждого всхлипа сладость разливалась по телу, ударяла в голову, застилала глаза. Воспоминание ударило в пах сладкой, томительной волной, и он зажмурился, стиснул зубы.

Он закрыл глаза и снова увидел это — темноту, запах прелой листвы, её испуганное лицо, свою власть, свою силу. Как она лежала потом, не двигаясь, и смотрела в небо, и он пнул её ногой, чтобы очнулась, чтобы не лежала как мёртвая. И она не кричала, не звала на помощь, только смотрела, и в этом взгляде было что-то, что он не мог забыть.

От этих мыслей внутри разгорался жар, такой сильный, что хотелось вскочить, бежать, искать, снова чувствовать это пьянящее чувство вседозволенности.

Повторить, — шептал внутренний голос. — Ты сможешь. Ты хочешь. Кто тебе запретит? Отец? Он уже всё уладил. Жена? Она ничего не знает. Никто не знает. Никто и не узнает.

Катарина рядом вздохнула во сне — она наконец задремала, утомлённая долгой ночью, напуганная, но уставшая. Радослав повернулся к ней, посмотрел на её спокойное лицо, на ровные черты, на тёмные ресницы, которые дрожали во сне, будто ей что-то снилось. Красивая. Спокойная. Скучная.

Он вспомнил, как привозили её в усадьбу, как она стояла на крыльце, высокая, статная, в белой рубахе с вышивкой, и смотрела на него спокойно, с достоинством. Ему было всё равно. Всё равно, кто она, как её зовут, что она чувствует. Она была нужна отцу — для рода, для чести, для того, чтобы закрыть эту историю с рыжей девкой. И он женился. Как велели.

Но сейчас, глядя на её спокойное, безмятежное лицо, он чувствовал только раздражение. Где её страх? Где отчаяние? Где та дрожь, от которой кровь закипает? Её нет. Она лежит рядом, дышит ровно, и ей, кажется, ничего не снится. Ничего.

Он отвернулся к стене и попытался уснуть. Но перед глазами снова и снова вставала она — рыжая, дикая, ломающаяся в его руках. И от этих мыслей кровь стучала в висках, а тело горело, требуя повторения. Где она теперь? Уехала. Скрылась. Но ведь есть другие. Другие, такие же, беззащитные, которые плетут венки из ромашек и не знают, что ночью их могут схватить, прижать к земле, сделать с ними всё, что захочется.

Он улыбнулся в темноте, и улыбка эта была нехорошей, хищной. Где-то внутри, в самом тёмном уголке души, уже зрело семя новой беды. Не сегодня, не завтра, но оно прорастёт. Обязательно прорастёт.

Глава 19

Катарина и Гаяна сдружились сразу, едва ли не с первых дней после свадьбы. Может, потому что обе ещё помнили детские игры и девичьи секреты. Может, потому что обе оказались в усадьбе словно бы чужими — Катарина новым человеком, привезённым в чужой дом, а Гаяна — младшей, которую старшие не всегда замечали, занятые хозяйством и заботами о братьях. А может, просто душа к душе потянулась, как иногда случается даже между самыми разными людьми.

Гаяна была тоненькой, как берёзка, с длинными русыми косами, которые она укладывала венцом вокруг головы, открывая чистый, высокий лоб. Лицо её, ещё по-детски округлое, с ясными серыми глазами и светлым пушком над губой, светилось добротой и любопытством к жизни. Она была живой, подвижной — в ней ещё не угасла та беззаботность, какая бывает у девушек, которых не коснулась большая беда. Она любила наряды, вышивку, долгие разговоры ни о чём и могла часами перебирать лоскутки, прикидывая, что бы такое сшить к празднику. Мать называла её «стрекозой», отец — «малой», и оба смотрели на неё с той особой, чуть снисходительной нежностью, какую дарят младшим.

Катарина, при всем своём внешнем спокойствии, в душе была старше своих лет. Она рано научилась терпеть, ждать, надеяться на лучшее, но при этом видеть людей насквозь. С Гаяной ей было легко — та не задавала неудобных вопросов, не лезла в душу, просто была рядом, щебетала, смеялась, и этот смех, звонкий, как ручеёк, отвлекал от тяжёлых мыслей.

Они часто сидели вместе — то в светёлке у Гаяны за рукоделием, где пахло сушёными травами и старым деревом, то в саду на завалинке, когда выдавался тёплый день. Гаяна расспрашивала Катарину о городе, о нарядах, о том, как живут купеческие дочки, и в её вопросах было столько искреннего интереса, что Катарина невольно улыбалась, забывая о своей тревоге.

Стоял ноябрь — хмурый, холодный, с низким серым небом, которое давило на землю, не обещая ни снега, ни солнца. По ночам уже примораживало, лужи покрывались хрупкой ледяной коркой, а по утрам изо рта шёл пар. В усадьбе готовились к зиме: закончили последние полевые работы, забили скотину, засолили грибы и капусту. Дни стали короткими, и уже к обеду в горницах зажигали лучины.

Они сидели на лавке у крыльца, укутавшись в тёплые платки — Гаяна в яркий, полосатый, подарок матери, Катарина в тёмно-синий, скромный, свой. Ноги их касались сухой травы, и ветер, пробегая по двору, шевелил подолы, заставлял зябко поводить плечами. Гаяна в который раз перебирала лоскутки для нового шитья,