— Катаринушка! Ты чего одна? Случилось что?

— Поговорить надо, — ответила Катарина, и голос её дрогнул, хотя она сдерживалась изо всех сил. — С вами обоими. С тобой и с батюшкой.

Мирослава нахмурилась, в глазах её мелькнуло что-то — то ли тревога, то ли догадка. Но она посторонилась, пропуская невестку в горницу. Катарина шагнула через порог — и её накрыло теплом, запахом воска и сушёных трав. Здесь всё дышало покоем, основательностью, достатком. Тяжёлые дубовые лавки, чистые половики. И в центре, за столом, заваленным бумагами, — Богояр.

Он поднял голову при её появлении, отложил гусиное перо. Взгляд его, тяжёлый, хозяйский, скользнул по Катарине и задержался — что-то в её лице, видно, показалось ему необычным. Бледность, синие круги под глазами, руки, сжимающие край платка так, что побелели костяшки.

— Садись, — кивнул он на лавку. — Говори.

Катарина не села. Стояла посреди горницы, чувствуя, как подгибаются ноги, и слова застревали в горле. Но надо было. Иначе она задохнётся. Иначе однажды просто не встанет.

— Батюшка, — начала она, глядя прямо в глаза Богояру, и голос её, сначала тихий, становился твёрже с каждым словом. — Матушка... Я пришла за защитой.

Мирослава переглянулась с мужем. Богояр нахмурился сильнее, брови сдвинулись, и в комнате стало как будто темнее.

— От кого? — спросил он глухо, хотя, кажется, уже знал ответ.

— От сына вашего, — выдохнула Катарина. — От Радослава.

В горнице повисла тишина. Такая густая, что, казалось, можно было резать ножом. Слышно было, как потрескивает лучина в светце да за окном чирикает воробей, случайно залетевший под крышу. Богояр молчал, смотрел на неё, и лицо его становилось всё тяжелее, всё каменнее.

— Что он сделал? — спросил он наконец, и голос его был ровным, спокойным, от этого спокойствия Катарине стало ещё страшнее.

Она закусила губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Рассказывать такое — стыд, хуже стыда. Но молчать — смерти подобно. Она собралась с духом, глубоко вздохнула и начала.

— Он... — голос её дрогнул, но она справилась, заставила себя говорить ровно. — Он груб со мной. Жесток. Близости требует силой, даже когда я не хочу. Синяки на мне оставляет. Я пыталась угодить ему, накормить, напоить, чтоб добрее стал, — а он только злее делается. Не видит он меня, не слышит. Для него я... как вещь.

Она говорила и чувствовала, как щёки горят от стыда, как слёзы подступают к глазам, но она не позволяла им пролиться. Остановиться уже не могла — слова лились сами, и с каждым словом становилось легче, будто гнойник прорывало. Рассказала про первую ночь, про синяки на запястьях, которые прячет под рукавами, про тот вечер с сидром, когда пыталась стать хорошей женой, а он... она запнулась, сглотнула, но договорила.

— Я боюсь его, — закончила она шёпотом, глядя на Богояра. — Боюсь до дрожи. Помогите. Защитите.

Она замолчала, глядя на них с надеждой. Надеждой, которая теплилась в груди, несмотря ни на что. Сейчас они скажут, что разберутся, что накажут, что защитят. Они же родители, они обязаны. Должны же.

Богояр сидел неподвижно. Лицо его окаменело, только желваки ходили под кожей, выдавая напряжение. Он молчал долго, очень долго, и в этом молчании Катарина вдруг почувствовала что-то нехорошее. Что-то, отчего надежда начала таять, как снег на ладони.

Мирослава поднялась с лавки, подошла к ней, взяла за руку. Пальцы у свекрови были тёплые, сухие, но Катарина чувствовала в них не силу, а что-то другое — может, жалость, а может, желание увести, спрятать, чтобы не было скандала.

— Пойдём, дочка, — сказала она тихо, но твёрдо. — Пойдём, поговорим.

И, не дожидаясь ответа, повела её в свою светёлку, оставив Богояра одного в большой горнице.

* * * * *

В светёлке Мирославы было тепло и уютно. Печка топилась жарко, и воздух был сухой, пахло мятой и сушёной малиной — травы висели пучками под потолком, на полках в глиняных горшочках стояли мази и настойки. Всё здесь дышало покоем, домовитостью, женским уютом, которого Катарина была лишена в своём доме. Здесь пахло детством, безопасностью, тем, чего у неё больше не было.

Мирослава усадила Катарину на лавку, сама села рядом, погладила по руке. Жест был материнский, ласковый, и Катарина почувствовала, как защипало в глазах.

— Ну, успокойся, — сказала Мирослава. — Рассказывай всё толком. Не бойся.

Катарина снова заговорила — уже спокойнее, но в голосе всё равно дрожали слёзы. Рассказала подробнее, как женщине, про первую ночь, про синяки, про тот вечер с сидром, про то, как Радослав не помнит утром, что творит. Про то, как она пыталась быть хорошей, ласковой, как надеялась, что он изменится.

Мирослава слушала, кивала, и лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным. Только глаза, тёмные, внимательные, иногда сужались, но она не перебивала, не задавала лишних вопросов. Когда Катарина замолчала, выдохнув последние слова, Мирослава вздохнула, покачала головой.

— Эх, дочка, — сказала она тихо. — Молодая ты ещё, глупенькая. Не понимаешь.

— Чего не понимаю? — Катарина смотрела на неё с надеждой и страхом одновременно. В груди колотилось сердце — сейчас, сейчас она скажет что-то важное, что-то, что всё объяснит.

— Мужчины, они такие, — Мирослава говорила ровно, будто о погоде или о том, какие пироги сегодня пекла. — Особенно молодые. В них сила играет, кровь кипит. Иногда они жестоки бывают. Это не со зла, это от натуры. Показатель силы, понимаешь? Чем сильнее мужчина, тем больше в нём этого... зверя.

Катарина смотрела на неё и не верила своим ушам. Не верила, что свекровь, женщина, мать, может говорить такое. Может оправдывать то, что с ней делают по ночам.

— Но он же... он же меня... — прошептала она, и голос её сорвался. — Разве это нормально?

— Нормально, дочка, — Мирослава погладила её по голове, как маленькую, и этот жест, такой ласковый, такой обнадёживающий, вдруг стал страшным. — Для первого времени нормально. Ты потерпи. Твоё дело — направить его, смягчить. Лаской, заботой, едой вкусной. Родишь ему детей — он и остепенится. Мужики с детьми другими становятся, мягче.

— А если... если не станет? — голос Катарины дрожал, слёзы уже текли по щекам, и она не вытирала их. — Если я не хочу так? Если я боюсь?

Мирослава вздохнула, посмотрела на неё с лёгкой укоризной,