станет разговорчивее. А там и она найдёт слова, чтобы достучаться, чтобы понял он, что она не просто баба в постели, а жена, друг, что ей нужна ласка, что она хочет быть с ним по-настоящему, а не терпеть в темноте, зажмурившись. Она не знала, как это — «по-настоящему», но верила, что должно быть иначе. Должно же быть иначе?!

Сидр она выбрала самый лучший — тот, что мать Радослава, Мирослава, варила по особому рецепту, с мёдом и пряными травами. Сама сходила в погреб — холодный, пахнущий сыростью и мхом, — сама отлила в большой глиняный кувшин, который отмыла добела. Еды наготовила — жаркое из зайца, которого Радослав сам принёс с охоты, пироги с капустой, грибы в сметане, солёные рыжики из новых бочонков. Всё делала своими руками, даже служанку не позвала. Хотела, чтобы он понял — она старается. Для него.

Стол накрыла в их горнице, застелила чистой, выбеленной на солнце скатертью, постель застелила свежей простынёй — тонкой, пахнущей ветром. Даже свечей налепила новых, из жёлтого воска, чтобы светло было, уютно. Когда зажгла их — комната преобразилась. Огоньки заплясали на бревенчатых стенах, в углу, на её лице, которое она разглядывала в медном зеркальце, поправляя рубаху. Белая, с вышивкой по вороту, которую она берегла для праздников. Сегодня она хотела быть красивой.

Получится, — уговаривала она себя, и сердце колотилось где-то в горле. — Должно получиться. Не может быть, чтобы он не откликнулся. Я же его жена. Не чужая.

Радослав пришёл, когда уже стемнело. За окном выл ветер, бросал в стены сухой снег, который пошёл с утра и не прекращался. Он вошёл, стряхивая с плеч белые хлопья, увидел стол, кувшин, жену в нарядной рубахе — и ухмыльнулся. Ухмылка вышла кривая, снисходительная, и у Катарины ёкнуло сердце. Но она не показала.

— Чего это ты? — спросил он, разуваясь и бросая сапоги в угол. — Праздник какой?

— Тебя хочу порадовать, — Катарина улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла тёплой, а не испуганной. Голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Садись, муж. Устал небось за день.

Он сел на лавку, потянул носом воздух, и в глазах его мелькнуло что-то живое.

— Заяц? — оживился.

— Заяц. Со сметаной и чесноком, как ты любишь.

Ел он жадно, быстро, почти не жуя, чавкал громко, и Катарина сидела напротив, смотрела на его крупные руки, на лицо, освещённое свечами, и пыталась разглядеть в нём человека. Не мужа, не хозяина — человека. Она подкладывала ему еду, подливала сидр, сама пригубливала из своей кружки — для храбрости. Сидр был крепкий, сладковатый, быстро ударял в голову. После второй кружки у неё зашумело в ушах, а страх немного отступил, сменился какой-то пьяной надеждой.

— Вкусно? — спросила она, глядя, как он уплетает третий пирог.

— Угу, — промычал он с набитым ртом, и Катарина заметила, как на его губах блестит жир. — Хорошо готовишь. Не то что мамка — у мамки всё пригорает.

Катарина обрадовалась. Первый раз он её похвалил. За всё время — первый раз. Сердце забилось чаще, и она налила ему ещё сидра, уже не боясь, что переборщит.

— А ты, Радослав, — начала она осторожно, — ты когда маленький был... чем любил заниматься? Ну, кроме охоты?

Он пожал плечами, не глядя на неё.

— Не помню.

— А с братом? Вы дружили?

— Нормально, — отрезал он и потянулся за кружкой.

Разговор не клеился. Она пыталась ещё, спрашивала про отца, про хозяйство, про то, какие места в лесу он любит. Он отвечал односложно, неохотно, и с каждым ответом Катарина чувствовала, как надежда тает. Но она не сдавалась. Налила ему ещё. Он выпил. Потом ещё. И ещё.

Глаза его стали мутными, движения — резкими, дёргаными, пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Он отодвинул пустую тарелку, откинулся на лавке, посмотрел на неё тяжёлым, налитым кровью взглядом.

— Ну что, жена, — голос его стал хриплым, грубым, и в нём не осталось ничего от того, кто жевал её пироги. — Накормила, напоила... теперь веди в постель.

Катарина замерла. Не так она это представляла. Не так. Она хотела разговора, тепла, хотя бы намёка на то, что он видит в ней человека. А он... он смотрел, как на вещь, которую пора использовать.

— Радослав, — начала она тихо, и голос её дрогнул, — может, поговорим сначала? Посидим, как люди...

— Чего говорить? — он поднялся, шатаясь, и Катарина увидела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. — Дело есть дело. Иди сюда.

Он шагнул к ней, схватил за руку, дёрнул к постели. Пальцы его, липкие от жира, сжались на её запястье, и Катарина вскрикнула, попыталась вырваться.

— Нет, — сказала она, и голос её, против ожидания, прозвучал твёрже, чем она думала. Видно, сидр придал смелости. — Не хочу я так. Ты пьяный, грубый. Ты делаешь мне больно!

Радослав замер. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? Злость? Он смотрел на неё, и взгляд его становился всё тяжелее, всё темнее, пока не превратился в ту самую пустоту, от которой у неё холодело внутри.

— Больно? — переспросил он тихо. — Я?

— Да, — выдохнула Катарина, пятясь к стене, вжимаясь спиной в холодное дерево. — Мне страшно. Ты не видишь меня. Ты... ты как чужой.

Он шагнул вперёд. Она упёрлась спиной в стену, чувствуя, как сердце колотится, как кровь стучит в висках.

— Я твой муж, — сказал он, и в голосе его зазвучала та самая пустота, от которой у неё подкашивались ноги. — Ты моя жена. И будешь делать, что я скажу.

Он навалился на неё всем телом — тяжёлым, горячим, пахнущим перегаром и потом. Прижал к стене так, что она не могла дышать. Одной рукой схватил за горло — не сжимал, просто держал. Другой рванул рубаху. Холодный воздух коснулся груди, живота, и она забилась, попыталась оттолкнуть, ударить, но руки её были слабыми, ватными, а сидр сделал своё дело — мышцы не слушались, мысли путались.

— Не надо, — шептала она, задыхаясь, чувствуя, как слёзы текут по щекам, как он прижимает её всё сильнее, вдавливает в стену. — Пожалуйста, не надо... Радослав... я прошу...

Он не слышал. Или слышал, но ему было всё равно. Его дыхание было тяжёлым, рваным, и она чувствовала его лицо у своей шеи —