Две женские фигуры, сгорбленные под тяжестью узелков, медленно брели по пыльному тракту, удаляясь от усадьбы, от прошлого, от всего, что было.

Впереди была Низина. Маленький городок, где никто их не знал, где можно начать всё заново. Где, может быть, их ждала новая жизнь — не та, о которой мечталось, но своя, честная.

Светлана сжала локоть дочери, и Параскея почувствовала, как материнские пальцы, сухие, крепкие, впились в её руку.

— Ничего, — сказала Светлана, и в голосе её зазвучала та самая упрямая, несгибаемая сила, которая помогала ей выживать все эти годы. — Прорвёмся. Мы сильные. Мы выдюжим.

Параскея молчала, только прижимала к груди узелок — под рубахой, под краюхой хлеба, лежал платок Данияра. Единственное, что осталось от тех пяти дней. Она не знала, увидит ли его когда-нибудь. Не знала, помнит ли он. Не знала, вернётся ли. Но платок хранила. И надежду — тоже.

Надежда умирает последней.

Луна взошла над лесом, полная, жёлтая, осветила дорогу, залила поля серебристым светом. Где-то вдалеке брехали собаки, и этот звук, живой, домашний, напоминал о том, что где-то есть жизнь, есть люди, есть дома.

Две женщины шли в ночи. Впереди была только тьма и звёзды. Но они шли. Потому что жизнь продолжалась. Потому что другого пути не было. Потому что они были вместе — мать и дочь. И этого было достаточно. Всё остальное можно было пережить, вытерпеть.

Глава 18

После того как Параскея с матерью покинули усадьбу, Богояр не стал медлить. Сватовство, сговор, венчание — всё провернули быстро, будто боялись, что Радослав снова вляпается в историю. Осень стояла тёплая, затяжная, и в этом бабьем лете, когда листья уже опали, а снег ещё не лёг, всё делалось скоро, без лишних глаз.

Невесту подобрали справную: Катарина, дочь обедневшего, но родовитого боярина из соседнего уезда. Девка была видная — высокая, статная, с русыми волосами, которые отливали золотом в лучах низкого осеннего солнца, и серыми глазами, глядевшими на мир спокойно и с достоинством. В её осанке чувствовалась порода, та самая, что не покупается и не продаётся, а передаётся с кровью. Характером она была тихая, но не робкая — в ней чувствовалась та внутренняя прочность, что держится на чести, а не на крике. Говорила мало, но слова её были весомы, и если уж она что решала, то не отступала.

Только вот засиделась Катарина в девках дольше, чем положено. Старшая сестра её, Марфа, была дурнушкой — курносой, рябой и такой нескладной, что ни один жених не заглядывался. Родители, по обычаю, не могли отдавать младшую дочь раньше старшей — иначе сор из избы, позор на всю родню. Так и тянулись годы, пока наконец какой-то вдовый купец не позарился на скудное приданое Марфы и не увёз её в дальний город, в свои края, где никто не знал ни его, ни её. А Катарина к тому времени уже вошла в возраст, когда девок называют «перестарками». Ей шёл двадцать первый год, и женихи, которые ещё недавно заглядывались на стройную, статную боярышню, теперь обходили её дом стороной, искали помоложе.

Но Богояру это было безразлично. Важна была порода и тихий нрав. Катарина подходила по всем статьям: из хорошей семьи, смирная, спокойная, с приданым хоть и небогатым, но честным. А что засиделась — так это даже к лучшему: смиреннее будет, ценить станет.

Радослав к женитьбе отнёсся равнодушно. Повидал невесту раз — мельком, в тёмных сенях, когда та приезжала с матерью договариваться о приданом. Запомнил высокий рост, блестящие волосы, спокойные серые глаза. Ничего особенного. Сказал отцу: «Как велишь, тятя». И думать забыл.

Но первые же ночи с Катариной пробудили в нём то, что дремало глубоко внутри.

* * * * *

Ночь выдалась тёмная, безлунная. Осеннее низкое небо затянуло тучами, и даже звёзд не было видно — только ветер гулял по голым веткам, завывал в трубе. В горнице было тихо, тепло от жарко натопленной печи, и только лучина догорала в светце, роняя последние отсветы на бревенчатые стены, на тяжёлую дубовую лавку, на чистую, пахнущую воском скатерть, которой накрыт был стол.

Катарина лежала на спине, глядя в потолок. Рядом, тяжело дыша, ворочался муж. Близость только что закончилась, но внутри у неё не было успокоения и тепла. Было что-то другое — смутное, тревожное, отчего сердце билось чаще обычного. Она лежала тихо, боясь пошевелиться, и прислушивалась к себе, к своему телу, которое ныло и болело там, где не должно было болеть. Она была чиста, когда выходила замуж, мать учила её, что муж может быть нетерпелив, неопытен, даже груб, особенно в первую ночь, что надо потерпеть, не перечить, что так у всех. Но то, что было сегодня и вчера, и позавчера, не укладывалось в материнские наставления.

Она покосилась на Радослава. В полумраке лицо его казалось чужим, незнакомым. Светловолосый, с правильными, даже красивыми чертами, он мог бы нравиться — если бы не то, что было в его глазах, когда он смотрел на неё. Сейчас глаза его были открыты, смотрели в потолок, но не видели — взгляд пустой, застывший, какой бывает у людей, погружённых в свои мысли, далёкие, тёмные. И губы… губы кривились в странной, нехорошей усмешке, от которой у Катарины холодело внутри.

— Радослав, — позвала она тихо, и голос её дрогнул. — Ты чего?

Он вздрогнул, будто очнулся от глубокого сна. Повернул голову, и Катарина увидела его глаза — тёмные в полумраке, блестящие, с каким-то лихорадочным огнём. В них плескалось что-то, отчего у неё похолодело внутри и захотелось отодвинуться, прижаться к стене, спрятаться.

— Ничего, — ответил он хрипло, и голос его прозвучал глухо, неохотно. — Спи.

Он отвернулся к стене, и Катарина осталась лежать, глядя в потолок, прислушиваясь к его дыханию. Оно было неровным, тяжёлым, и она чувствовала, как он напряжён, как что-то гнетёт его, не даёт уснуть. Что это было? Что за мысли так изменили его лицо? Что за усмешка кривила губы, когда он думал, что она не видит?

Она вспомнила его взгляд на себе — не тогда, когда он смотрел на неё как на жену, а когда думал, что она спит. Пустой, жестокий, невидящий. Вспомнила, как дёргались его руки, когда он брал её, как сжимал слишком сильно, причиняя боль, и не замечал этого. Или замечал, но ему было всё равно. Синяки на запястьях, которые