— А этот, гляди, какой красивый, — говорила она, прикладывая к свету алый лоскут. — Мне матушка из Сумерья привезла, там купцы заморский товар продают. Настоящий шёлк, представляешь? Говорят, из самой столицы привозят.

Катарина кивала, смотрела на лоскут, но мысли её были далеко. Она видела перед собой не шёлк, а его лицо — Радослава, каким он был прошлой ночью. Чужие глаза, пустой взгляд, странная усмешка, от которой внутри всё холодело. Она теребила край платка, и пальцы её, тонкие, бледные, дрожали.

— Гаяна, — начала она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно, — а ты… ты хорошо знаешь брата? Радослава?

Гаяна подняла на неё удивлённые глаза. В них мелькнуло любопытство, но не настороженность — пока.

— Ну, знаю. Он же брат. А что?

— Да так, — Катарина отвела взгляд, теребя край платка, — просто… он иногда бывает такой странный. Я подумала, может, ты знаешь… ну, может, он всегда таким был?

— Каким — таким? — Гаяна отложила лоскуты в сторону, подобралась, посмотрела внимательнее. В её серых глазах засветилось что-то похожее на беспокойство — не за себя, за Катарину.

Катарина молчала, подбирая слова. Не скажешь же прямо: «Он делает мне больно и смотрит так, будто меня не видит». Не скажешь же: «Я боюсь его, Гаяна, боюсь, что мне снова будет больно». Как объяснить такое той, кто ещё живёт в мире, где все братья — защитники, а мужья — опора? Как рассказать о синяках под рукавами, о страхе, который просыпается с закатом, о том, что каждую ночь она ждёт с замиранием сердца — придёт ли он, что сделает, будет ли сегодня груб или просто пройдёт мимо, не взглянув?

— Ну… — она запнулась, чувствуя, как краснеют щёки. — Иногда он будто не здесь. Смотрит куда-то, улыбается странно. А иногда… иногда он слишком грубый. Не знаю, может, это у всех мужчин так?

Она замолчала, боясь, что сказала лишнее. Гаяна пожала плечами. Лицо её было беззаботным, ясным, как этот осенний день, но в глазах мелькнула тень — может, воспоминание, может, догадка.

— А-а, ты про это, — усмехнулась она, но усмешка вышла чуть натянутой. — Так это ж от неопытности, наверное. У Радослава никогда возлюбленной не было. Ну, кроме тех, что… — она замялась, покраснела чуть-чуть, и на щеках её, ещё по-детски округлых, проступил румянец. — Ну, говорят, он баловался с приезжими девками. На сене, по сараям. За медяк. Но это ж многие неженатые грешат, правда? Парни они такие. А по-настоящему никого у него не было. Так что ты не волнуйся, обвыкнется. Притрётся.

Она говорила это, и Катарина слушала, и внутри у неё что-то холодное сжималось туже, превращаясь в ледяной ком. «Баловался с приезжими девками». С теми самыми сезонными, что жили в бараках. С теми, кого никто не защитит, кто после уедет и не пожалуется. С теми, кто не посмеет отказать, потому что он — хозяин, а они — нищие, безродные, лишние.

— А ты не слышала… — Катарина сглотнула ком, чувствуя, как горло перехватывает. — Прошлым летом, говорят, одна девка с матерью сбежала из усадьбы. Не дождавшись конца сезона. Не знаешь, с чего бы?

Гаяна нахмурилась, наморщила лоб, вспоминая. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или досада, что не может вспомнить.

— Слышала краем уха, — сказала она неохотно, понизив голос. — Да там всякое болтали. Что она с Данияром якшалась, а потом… не знаю. Бабы языками мелют, не разберёшь. А тебе-то что?

— Да ничего, — быстро ответила Катарина, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Просто спросила.

Она отвернулась, делая вид, что разглядывает узор на платке, но перед глазами всё стояло другое — та девка, рыжая, с зелёными глазами, которая сбежала. И Радослав, который, говорят, «баловался». И синяки на её собственных запястьях, которые она прячет под длинными рукавами.

— Катаринушка, ты не бойся, — Гаяна вдруг коснулась её руки, и голос её стал серьёзнее, почти по-взрослому. — Радослав он… он просто немного дикий. Но ты ему жена, он тебя не обидит. Все мужики поначалу грубые, а потом обвыкаются. Матушка говорила, отец её тоже поначалу не гладил. А сейчас — вон, души не чает.

Она говорила это с такой искренней верой в свои слова, что Катарине стало больно. Как объяснить, что здесь не «немного дикий»? Как сказать, что от его взгляда кровь стынет в жилах, а от его рук — синяки? Как признаться, что она боится боли?

Катарина кивнула, выдавила улыбку — кривую, жалкую, но Гаяна, кажется, не заметила.

— Да, наверное, ты права, — сказала она тихо, и голос её прозвучал ровно, но внутри неё не было ни капли уверенности в этих словах.

Наоборот — разговор с Гаяной, вместо того чтобы успокоить, только укрепил страшную догадку. Если у Радослава «никого не было», а с девками он «баловался» — значит, он привык брать, а не просить. Привык к покорности тех, кто не посмеет отказать. А она — жена. Она никуда не денется. Страх рос, заполняя всё её существо, и она не знала, куда бежать, к кому обратиться.

Никто не поможет, — подумала она, глядя на светлый, беззаботный профиль Гаяны. — Никто не поверит. Скажут — не угодила мужу.

— Ладно, мы ж хотели узор придумать, — сказала Катарина, снова подбирая лоскуты. Пальцы её дрожали, но она заставила себя улыбнуться.

— Давай! — обрадовалась Гаяна, и лицо её снова засияло. — А что если… Или вот так…

Она защебетала, перебирая ткани, прикладывая их друг к другу, и Катарина кивала, слушала вполуха, а сама смотрела на дорогу, уходящую за ворота, туда, где кончалась усадьба, где была свобода, которой у неё никогда не будет.

Глава 20

Катарина готовилась к этому вечеру несколько дней.

Она присматривалась к Радославу — что он любит, о чём говорит, когда возвращается с отцом из поля. Оказалось, ничего особенного не любит и говорит мало. Но за ужином, заметила она, всегда прихлёбывает — то квас, то брагу, то сидр, что варят в усадьбе. Пьёт много, быстро, будто торопится, будто боится, что кто-то отнимет кружку.

Значит, решила она, надо накормить его сытно и дать выпить хорошего. Может, разойдётся, подобреет,