горячее, влажное. Он что-то бормотал — не слова, а звуки, хриплые, бессмысленные. А потом боль — острая, режущая, как ножом.

Она закрыла глаза и попыталась уйти из тела, туда, где не было этой боли, этого стыда, этого страха. В детство, где они с сёстрами бегали по лугу, где солнце светило ярко, а трава была мягкой и пахла мёдом. Только не здесь. Только не сейчас. Она представила небо — чистое, голубое, без единого облачка, и птиц, что кружили высоко-высоко. И старалась думать только о них.

А он дышал над ней, тяжело, хрипло, и Катарина чувствовала, как его руки сжимают её бёдра, оставляя синяки, как он входит в неё грубо, резко, не считаясь с её телом. Она не кричала. Только мычала, прикусив губу до крови, и считала про себя — раз, два, три... только бы скорее кончилось.

Скорее. Пожалуйста, скорее.

Когда всё кончилось, он откатился от неё и тут же уснул — прямо на полу, уткнувшись лицом в брошенную одежду, в лужу пролитого сидра. Храп его, громкий, сиплый, наполнил комнату.

Катарина стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла пошевелиться. Тело ныло, низ живота болел, на запястьях проступали багровые следы его пальцев. Рубаха была разорвана, ворот вытянут, и она придерживала её дрожащими руками. Свечи догорали, роняя воск на пол, и в их мигающем свете комната казалась чужой, незнакомой.

Она медленно опустилась на корточки, потом села на пол, поджав колени к груди. Обхватила себя руками и замерла. Слёз не было. Только пустота. Страшная, холодная пустота, в которой не осталось ничего — ни надежды, ни веры, ни желания что-то менять.

Что это было? — думала она, глядя на спящего мужа, на его безмятежное, почти детское лицо. — Как же так?

Мысли путались. С одной стороны — боль, унижение, страх. С другой — голос матери, который звучал в голове: «Муж твой — господин. Его воля — закон. Терпи, дочка, все терпят». Но разве это — нормально? Разве так должно быть? Чтобы муж смотрел на жену как на вещь, чтобы брал силой, когда хочет, и не замечал её слёз?

Она не знала ответа. И от этого незнания становилось ещё страшнее. Потому что если это нормально — значит, так будет всегда. Всегда. До самой смерти. А если нет — то что делать? Куда идти? Кому жаловаться?

Она просидела так до утра, пока за окном не начало сереть. Свечи погасли, в комнате стало холодно, и только храп Радослава нарушал тишину. А когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, она наконец поднялась — медленно, чувствуя, как болит каждая мышца, — и, шатаясь, пошла к бадье с водой. Плеснула в лицо ледяной водой, вытерлась подолом разорванной рубахи. Потом, дрожащими руками, натянула чистую одежду из сундука — ту, что попроще, не праздничную. Ту, в которой можно было сидеть у окна и смотреть на серое небо.

* * * * *

Утром Радослав проснулся с тяжёлой головой. Сел на лавке, держась за виски, оглядел комнату — пустые кружки, остатки еды на столе, сбитая постель, лужа сидра на полу. Поморщился.

Катарина сидела у окна, одетая, с заплаканными глазами, но сухая. При его пробуждении вздрогнула, но не обернулась.

— Эй, — позвал он хрипло. — Жена. Чего вчера было? Я что, много выпил?

Она молчала. Смотрела в окно, на серое небо, на голые ветки, на которых уже не было листьев. Где-то вдалеке каркали вороны, собираясь в стаи.

— Катарина! — рявкнул он, и в голосе его прорезалась знакомая, хозяйская нотка. — Я спрашиваю!

— Ничего, — ответила она тихо, не оборачиваясь. — Ты выпил и уснул. Я тебя раздеть не смогла, ты на полу уснул.

Радослав потёр затылок, поморщился.

— Чёрт, башка трещит. Сидр твой... крепкий больно. Ладно, пойду умоюсь.

Он встал, пошатываясь, натянул штаны и вышел, даже не взглянув на неё. Даже не заметив, что она сидит не на лавке у стола, а на полу, у стены, прижавшись спиной к холодным бревнам. Даже не спросив, почему она одета, хотя ещё рано. Ему было всё равно.

А Катарина осталась сидеть у окна. Внутри неё медленно, но верно росло что-то новое. Холодное, твёрдое, как зимняя земля. Понимание: так дальше нельзя. Что-то надо менять. Только что и как — она пока не знала.

Но знала одно: если она ничего не изменит, то однажды просто перестанет быть. Не умрёт — исчезнет. Растворится в этом страхе, в этой боли, в этой пустоте. И никто даже не заметит.

Глава 21

Катарина ждала три дня.

Три дня, которые показались ей вечностью. Она приводила мысли в порядок, собирала слова, которые скажет. Перебирала их, как чётки, — каждое утро, каждый вечер, в бессонные ночи, когда Радослав храпел рядом, а она лежала, глядя в потолок, и считала трещины в балках. Надо было всё рассказать, ничего не утаить, но и не наговорить лишнего. Не ожесточить их против себя, но и не оставить им лазейки, чтобы отмахнуться.

Утром, когда Радослав уходил с отцом в поле — на прощание даже не взглянув на неё, только накинул тулуп и вышел, хлопнув дверью, — Катарина долго смотрела ему вслед из окна. Она прижимала ладонь к груди, чтобы унять стук сердца. За окном было серо, низкие тучи висели над самой землёй, и редкие снежинки кружились в холодном воздухе, падая на голые ветки калины. Ноябрь подходил к концу, и зима уже дышала в спину.

Она решилась.

Оделась в лучшее, что у неё было: тёмно-синий сарафан, расшитый по подолу серебряными нитями — приданое, которое мать копила годами, — рубаху с вышивкой, чистый платок. Причесалась, заплела косу туго, чтобы волосы не выбивались. Взяла с собой небольшой узелок — пирогов, которые сама напекла утром, для свекрови. Не с пустыми же руками идти, не с одним только горем.

Родители Радослава жили в той части усадьбы, куда Катарина заходила редко — только по праздникам да с поклонами. Сейчас она шла туда не как невестка, не как почтительная дочь, а как просительница. Как человек, которому больше не к кому идти. Ветер бросал в лицо колючие снежинки, дорожка под ногами была скользкой — ночью подморозило, — и она шла осторожно, стараясь не упасть, но мысли были далеко.

Мирослава встретила её в сенях. При виде невестки всплеснула руками, отложила вязание,