А Радослав смотрел ему вслед и улыбался. Улыбался так, что у самого скулы сводило. Внутри у него всё дрожало — от страха, от ненависти, от липкого, чёрного ощущения в груди.

Он вернулся. Теперь всё начнётся заново. Но Радослав был готов. Он уже придумал, что скажет, как поведёт себя. Главное — не выдать, не показать правду. А правду никто не узнает. Никто.

Он постоял ещё немного на крыльце, глядя на дверь, за которой скрылся брат. Потом сплюнул в пыль и пошёл по своим делам.

* * * * *

За ужином Данияр еле дождался, пока мать наконец отпустит его. Она всё крутилась вокруг, подкладывала пироги, расспрашивала про службу, про еду, про то, не мёрз ли он в походах. Гаяна вертелась под ногами, лезла с расспросами. Даже Радослав заглянул на минутку — спросил, не надо ли чего, и снова исчез.

Данияр отвечал односложно, кивал, улыбался, а сам только и ждал момента, когда сможет уйти. К отцу. Поговорить о главном. О том, ради чего он ждал целый год. О ней.

Наконец мать, заметив его нетерпение, вздохнула:

— Ладно, иди уж. Вижу, не терпится тебе с отцом потолковать. Только потом зайди, я тебе рубаху свежую приготовила.

Данияр чмокнул её в макушку и почти бегом направился к отцовской горнице. Сердце колотилось — он корил себя за эту мальчишескую дрожь, но ничего не мог с собой поделать.

Богояр был там. Сидел за столом, разбирал какие-то бумаги, но при появлении сына поднял голову. Взгляд его был тяжёлым, словно он уже знал, о чём пойдёт речь, и это знание тяготило его.

— Садись, — кивнул он на лавку.

Данияр сел напротив. Горница была большая, холодная — даже в середине лета здесь не топили, и воздух казался спёртым, тяжёлым. Тяжёлая дубовая мебель, резные лавки. Пахло воском и старой кожей. Здесь всё дышало основательностью, незыблемостью родового уклада. И сейчас эта незыблемость давила на плечи.

— Отец, — начал Данияр, и голос его дрогнул от волнения. Он не стал тянуть — выложил всё сразу, пока не передумал: — Я за тем же и пришёл. Помнишь наш разговор год назад? Я тогда просил благословения на женитьбу. На Параскее.

Богояр молчал. Смотрел куда-то в сторону, в окно, за которым зеленел сад. Тот самый сад, где всё начиналось.

— Помню, — сказал он наконец глухо.

— Я вернулся, — продолжал Данияр, подаваясь вперёд, и глаза его, тёмные, блестящие, горели. — И хочу просить тебя снова. Я люблю её, отец. Всё это время только о ней и думал. Ты обещал поразмыслить. Вот я и пришёл за ответом.

Он замолчал, ожидая. В горнице было тихо — только муха билась о стекло да где-то далеко замычала корова.

Богояр повернулся к нему. Лицо его было серым, усталым, глаза смотрели тяжело, как будто он собирался сказать что-то, от чего самому больно.

— Нет её здесь, — сказал он. — Уехала прошлой осенью и больше не приезжала.

Данияр вздрогнул, подался вперёд, не веря.

— Не приехала на текущий сезон?

— В Низину, говорят, подались. С матерью. — Богояр помолчал, потом добавил, глядя в стол: — И не пара она тебе, сынок. Совсем не пара.

— Отец, — Данияр вскочил, чувствуя, как внутри поднимается паника, — ты же знаешь, мне всё равно, кто она! Я её люблю и я дал ей слово!

— Сядь, — приказал Богояр, и голос его стал жёстким, хозяйским. — Сядь и слушай.

Данияр медленно опустился на лавку, чувствуя, как холодок тревоги превращается в ледяной ком в груди.

— Год назад, как ты уехал, — начал Богояр, и каждое слово его падало тяжело, как камень в воду, — эта девка... Параскея... принялась за твоего брата. За Радослава.

— Что? — выдохнул Данияр, и мир вокруг на миг поплыл. — Этого не может быть...

— Молчи и слушай, — оборвал его отец. — Крутилась вокруг него, заглядывалась, на глаза лезла. А он молодой, глупый... поддался. Она, видать, так рассудила: не вышло со старшим — средний сойдёт. Всё лучше, чем в нищенках век вековать.

— Неправда! — Данияр снова вскочил, лицо его побелело, на лбу выступила испарина. — Она бы так не поступила! Ты её не знаешь! Она скромная, порядочная и честная девушка!

— А ты знаешь? — Богояр тоже поднялся, нависая над сыном, и в его глазах, тёмных, тяжёлых, Данияр вдруг увидел что-то, чего раньше не замечал — страх. Не за себя — за то, что правда выйдет наружу. — Ты её год не видел! До этого без году неделю знал! А я тут каждый день своими глазами смотрел, как она вокруг Радослава вьётся. Люди видели, бабы судачили. Пришлось мне его срочно женить, чтобы позора избежать. Радослав теперь женат, на Катарине, купеческой дочке. Хорошая девка, пригожая, с приданым. А эта... Параскея твоя, как поняла, что не видать ей Радослава, — сбежала. С матерью вместе. Стыдно стало.

Данияр стоял, не в силах пошевелиться. Слова отца врезались в него, как ножи, и каждое новое слово отнимало надежду, вырывало кусок из груди. Он хотел возразить, закричать, что это ложь, что она не могла, но язык не слушался. В голове гудело, в глазах темнело.

Она? С Радославом? Та самая, что клялась на рассвете?

— Ты... ты уверен? — выдавил он наконец хрипло, и голос его был чужим, незнакомым. — Может, это ошибка? Может, не так поняли?

— Какая ошибка? — Богояр стукнул кулаком по столу, так что подпрыгнули бумаги. — Я тебе что, врать буду? Своими глазами видел, как она к нему ластилась. А он, дурак, повёлся. Хорошо хоть, вовремя увидели, а то бы опозорила на весь род. Ты думаешь, зачем я Радослава женил второпях? Думаешь, от хорошей жизни?

Данияр закрыл лицо руками. В груди разрывалось сердце. Перед глазами вставало её лицо — нежное, любящее, с этими зелёными глазами, полными слёз, когда она клялась ждать. И рядом — лицо Радослава, его улыбка, его объятия. Как они могли? Как?

— Она... она же меня любила, — прошептал он сквозь пальцы, и голос его сорвался. — Клялась, что будет ждать. Год ждать обещала.

— Мало ли кто чего клянётся, — жёстко сказал Богояр, но в голосе его, помимо воли, прозвучала горечь. — Ты воин, должен понимать: бабы — они такие. Пока