командовать, зазвучала такая ярость, что лошади в конюшне, наверное, шарахнулись бы в стороны. Он шагнул к ней, навис, заслонил свет из окна, и Светлана вдруг остро, до боли, почувствовала, как она мала и ничтожна перед этим человеком. Но она стояла. Стояла, не отступая, хотя колени так же дрожали, а в груди всё сжалось в комок.

— Не тебе моих сыновей судить! — процедил он сквозь зубы. — Скажи спасибо, что я тебя за такие слова со двора не выгнал. Девка твоя сама виновата. Нечего было с господскими знаться. Заполучить старшего не смогла — на среднего кинулась. А теперь позор прикрыть хочет, на моего сына наговаривая.

— Я правду говорю! — крикнула Светлана, и слёзы, которые она сдерживала, наконец хлынули, заливая щёки, но она не вытирала их, только смотрела на Богояра в упор. — Богами клянусь, правду!

— Правда у каждого своя, — отрезал Богояр, и голос его стал спокойным, ровным, от этого спокойствия стало ещё страшнее. — А моя правда — род защищать. Ступай отсюда, баба. И чтобы я тебя больше не видел. Вон!

Он махнул рукой, и откуда-то сбоку, из-за тяжёлой портьеры, выскочили челядинцы — двое здоровых мужиков в домотканых рубахах, с лицами, ничего не выражающими. Схватили Светлану под руки, поволокли к двери. Она вырывалась, билась, кричала, слыша свой голос будто со стороны:

— Нелюди! Выродки! За дочь мою ответите! Боги увидят! Люди увидят! Не видать роду твоему счастья, Богояр!

Её вышвырнули за ворота, и она упала в пыль, больно ударившись коленом о камень. Ворота захлопнулись за её спиной с глухим, окончательным стуком.

Светлана поднялась, отряхнулась. Колено саднило, из разбитой кожи сочилась кровь, но она не чувствовала боли. Внутри всё горело — гневом, обидой, бессильной яростью. Она знала, что будет так. Знала, что они не признают, не защитят. Но надеялась… на что надеялась? На совесть? У этих господ нет совести. Есть только род, только честь имени, только то, что скажут соседи. А правда — она для них ничего не значит.

Она пошла прочь, хромая, опираясь на подвернувшуюся ветку, но голову держала высоко. Пусть видят — не сломали. Пусть знают — она будет бороться за дочь до конца. Что бы ни случилось. Через что бы ни пришлось пройти.

* * * * *

А Богояр остался стоять у окна.

Смотрел, как она уходит — маленькая, сгорбленная, в чужой, не по размеру одежде, волочит ногу, но спину держит прямо. И внутри у него что-то шевельнулось — то ли совесть, то ли стыд, то ли старая, давно забытая боль, которую он хоронил в себе много лет.

Он знал, что она не врёт. Знал это, как знал, что утро сменит ночь, а зима — лето. Знал, потому что видел сам — взгляды Радослава, его пьяные выходки, его глаза, которые становились чужими, когда он смотрел на баб. Слышал разговоры про то, как он в деревне девок лапает, как с сезонными шутит, а они молчат — боятся. Знал, но делал вид, что не замечает. Потому что сын. Потому что кровь. Потому что род.

Он подошёл к столу, опустился в кресло, положил тяжёлые руки на подлокотники. Медвежья шкура под ним была тёплой, мягкой, привычной. Он провёл пальцем по оскаленной морде, ощупал клыки — острые, настоящие, не игрушка. Этого медведя он убил сам, молодым ещё, в первом своём большом походе. Тогда он был силён и быстр, и смерть была простой: враг — удар, победа — награда. А теперь?

Признать правду этой бабы — значит опозорить род. Отказаться — значит позволить сыну и дальше творить что вздумается. Выбора нет. Не может быть выбора. Честь семьи, родовое имя, младшего сына женить только собрались. Если правда выплывет — позор на всю округу, невеста откажется, родственники отвернутся. Да и Данияр… Данияр вернётся, узнает, что его любимую… что с ней сделал родной брат… И тогда всё рухнет.

Он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Надо что-то делать. Но что? Как вразумить сына, не вынося сор из избы? Как наказать, чтобы не узнали чужие?

Мысли путались, накатывали одна за другой, тяжёлые, как камни. А перед глазами всё стояла эта баба — с высоко поднятой головой, с глазами, полными слёз и гнева, с разбитым коленом, из которого сочилась кровь.

— Прости меня, девка, — прошептал он одними губами, и голос его был глухим, чужим. — Ну, не могу иначе.

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Медвежья голова смотрела на него пустыми глазами, и ему показалось, что зверь сейчас зарычит, встанет на дыбы, разорвёт его за слабость, за трусость, за то, что не смог защитить ту, кто был слабее.

Но медведь молчал. И Богояр поднялся, тяжело, с трудом, чувствуя, как ноют кости, как ноет сердце.

* * * * *

Той же ночью, когда усадьба уснула и даже собаки притихли, устав лаять на луну, Богояр вызвал к себе двух самых верных холопов — тех, что молчать умели, языками зря не трепали. Они пришли неслышно, встали у порога, опустив головы.

— Взять Радослава, — сказал он коротко, не глядя на них. — Тихо, чтоб никто не слышал. В конюшню привести. И плеть приготовьте.

Холопы переглянулись — один, постарше, с сединой в бороде, другой, молодой, с бегающими глазами, — но перечить не посмели. Поклонились и вышли, ступая бесшумно, как тени.

Богояр остался сидеть в темноте, глядя на догорающую лучину. В горнице было холодно, огонь почти погас, только красный уголёк тлел в светце, бросая последние отсветы на стены, на лицо Богояра — тяжёлое, неподвижное.

Он знал, что делает неправильно. Не по-отечески, не по-людски. Надо было раньше, надо было тогда, когда первый раз увидел, как Радослав смотрит на баб. Надо было плетью, добрым словом, запереть в доме, женить, не ждать, пока доиграется. Но он ждал. Думал — само пройдёт, перебесится. Не прошло. Перебесился только тогда, когда стало поздно. Для той девки — поздно. Для всех.

А теперь он наказывал сына не за то, что тот сделал. За то, что могло выйти наружу. За позор рода. За то, что его правда оказалась сильнее той, другой, настоящей. И от этого внутри становилось ещё тяжелее.

В дверь тихо постучали.

— Входите, — сказал Богояр, поднимаясь.

* * * * *

В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и дёгтем. Лошади,