что пора бы уже остепениться. Данияр слушал вполуха, кивал, а сам думал о другом. О рыжих волосах, зелёных глазах и голосе, низком, грудном, который до сих пор звучал в ушах.

— Ты меня слушаешь или нет? — обиженно спросила Мирослава.

— Слушаю, матушка, слушаю, — ответил он и взял со стола яблоко. Надкусил. Кислое, терпкое, ещё зелёное, пахнущее солнцем и садом. Он жевал и улыбался, сам не зная чему.

За пазухой, у самого сердца, лежали её платок и лепесток ромашки. А в голове — её имя, которое он повторял про себя снова и снова.

Параскея.

Глава 5

Она пришла.

Данияр уже и не надеялся — просидел под рябиной едва ли не с полудня, высматривая её среди яблонь. Утро выдалось жаркое, душное; солнце стояло в зените, и даже в тени сада воздух дрожал, настоянный на запахах нагретой листвы и прелых яблок, которых уже нападало под деревьями. Несколько раз мимо проходили бабы с корзинами — громко переговаривались, смеялись, поглядывали на него с откровенным любопытством. Одна, та, что помоложе, даже замедлила шаг, стрельнула глазами, но Данияр отвернулся, делая вид, что рассматривает ветки. Глупо, конечно. Сын хозяина торчит в саду целый день — чего это он?

А она пришла, когда солнце уже покатилось к закату.

Длинные тени легли от яблонь, воздух стал мягче, гуще, наполнился медовым духом цветущей таволги, что росла по оврагу. Она вынырнула из кустов неслышно, как лесная кошка, — босая, в той же выцветшей рубахе, с пустой корзиной в руках. Замерла на краю поляны, увидела его — и в глазах снова плеснулся испуг пополам с удивлением: он всё-таки ждал.

— Ты здесь? — выдохнула она тихо.

— А ты думала, я пошутил? — отозвался Данияр, поднимаясь с травы. Ноги затекли, спина затекла, но он не замечал ничего, кроме неё.

Она молчала, переминалась с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. Солнце светило ей в спину, и рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, горели огненным ореолом. Данияр смотрел на неё и не мог наглядеться. Он заметил, что сегодня она причесалась иначе — коса уложена вокруг головы венцом, открывая тонкую шею, и только несколько непослушных прядей падали на виски. Платок, вчерашний, холщовый, был повязан аккуратно, но на плечах ещё держались сухие травинки — видно, пробиралась через густую траву.

— Не бойся, — сказал он мягко. — Садись. Я тебя не трону.

Она помедлила, потом медленно, словно через силу, опустилась на траву поодаль от него. Корзину поставила рядом, накрыла её краем фартука, будто боялась, что он увидит, что там пусто. Пальцы её, с обломанными ногтями и свежими царапинами, нервно теребили край ткани.

— Паданцы собрала? — спросил он, кивая на корзину, и улыбнулся.

Она поняла, что он всё увидел, и залилась краской — снова от шеи до волос. Даже уши покраснели, и кончики пальцев, которые она спрятала в складках фартука.

— Ну и пусть, — буркнула она, отворачиваясь. — Не твоё ведь дело.

— Моё, — сказал Данияр серьёзно. — Теперь моё.

Она вскинула на него глаза — удивлённые, настороженные, и в них опять мелькнуло то самое любопытство, которое она так старательно прятала. Сейчас, когда она смотрела на него в упор, Данияр вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не всё равно, что о нём подумают. Хотелось выглядеть лучше, чем есть. Сильнее, увереннее. Умнее.

— Это почему ж? — спросила она.

— А потому, — он пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Сам не знаю. Но ты мне покою не даёшь.

Она отвернулась, но краем глаза он видел, как дрогнули её губы — спрятала улыбку. Тонкие пальцы снова принялись теребить край фартука.

— Глупости говоришь, — сказала она тихо. — Господский сын, а глупости.

— Может, и глупости, — согласился он легко. — А ты расскажи о себе. Откуда родом? Как живёте?

Она долго молчала. Вокруг, в сгущающихся сумерках, всё громче стрекотали кузнечики; где-то вдалеке мычали коровы, которых гнали с пастбища. Пахло дымком из людской, где уже топили печь, и вечерней сыростью, поднимающейся от реки.

Потом Параскея начала — нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать клещами.

— Из-под Низины мы. Деревня там, Зарайка зовут. Матушка моя, Светлана, вдовеет. Батя помер. С тех пор мы с ней вдвоём.

— Тяжело, поди? — спросил Данияр.

— Бывает, — она пожала плечами, и этот жест был не по-девичьи взрослым, привычным. — Матушка по людям ходит — кому постирать, кому прибрать, кому за хворыми присмотреть. А как урожай, так сюда, в усадьбу, нанимаемся. Тут платят, и кормят.

— А ты? — он кивнул на её тонкие руки. — Тоже работаешь?

— А как же? — она вскинулась, словно он усомнился в её нужности. — Яблоки собираю, сено ворошу, за скотиной могу... Я не бездельница какая!

— Я и не говорю, — примирительно поднял он руки. — Просто спросил.

Она снова замолчала. Вечерний воздух совсем сгустился, и в низине у оврага начал подниматься туман — белый, молочный, тянулся вверх, обволакивая стволы яблонь. Где-то рядом, видно в старых дуплах, гудели дикие пчёлы, и этот звук смешивался с запахом нагретой за день травы и мёда. С реки тянуло прохладой.

— А ты? — спросила она вдруг. — Расскажи про службу свою. Страшно там?

Данияр усмехнулся, подгрёб под себя сухую траву, устраиваясь поудобнее. Трава была тёплая, пахла чабрецом и полынью. Он опёрся спиной о ствол рябины, чувствуя шершавую кору сквозь рубаху.

— Страшно, — признался он. — Особенно поначалу. А потом привыкаешь. Там, в бою, не до страха — мечом работать надо, да за побратимами глядеть. Кто струсит — того первого и убьют.

Она слушала, затаив дыхание. Глаза её, зелёные, как лесная трава, были широко раскрыты, и в них отражались последние отсветы заката. Она сидела, подобрав под себя ноги, и вся подалась вперёд, забыв об осторожности. Данияр видел, как бьётся тонкая жилка на её шее, как вздрагивают ресницы, когда он говорит о смерти.

Ему вдруг захотелось сказать ей что-нибудь светлое, не пугать. Но правда была в том, что там, в походах, он видел много страшного. И она, такая чистая, с её венками из ромашек, должна была знать, что мир не только из яблоневых садов и травяных отваров состоит.

— Мы однажды