— Служба есть служба, — повторил он слова сына. — Коли князь позовёт, отказываться не по чину. Но ты, Данияр, сам решай. Ты теперь взрослый.

Взрослый. Данияр криво усмехнулся про себя. Там, в походе, он был взрослым. А здесь, за этим столом, он снова чувствовал себя мальчишкой, которого мать кормит с ложечки и сватает купеческих дочек.

За окном совсем стемнело. В горницу вошла Агафья, поклонилась:

— Банька готова, Данияр Богоярович. Жарко натопила, веники берёзовые запарила.

Данияр с облегчением поднялся из-за стола. Баня — это то, что нужно. Смыть дорожную пыль, смыть усталость.

— Иду, Агафья.

Он вышел в сени, нашарил в темноте дверь, шагнул во двор. Звёзды уже зажглись, высокая луна висела над садом, заливая всё серебристым светом. От яблонь тянуло прелью и сладостью. Где-то залаяла собака, ей ответила другая.

Данияр обернулся, посмотрел на дом. Белые стены сияли в лунном свете, а кусты калины, что обступали их со всех сторон, чернели тяжёлой, густой тенью. Калинова усадьба. Его дом. Он смотрел на него и пытался понять, почему это белое сияние кажется ему сейчас чужим.

Дом жил своей жизнью.

Данияр глубоко вдохнул ночной воздух, пахнущий дымом из банной трубы, и медленно пошёл к срубу, стоявшему на задах усадьбы. Там, в темноте, горел огонёк — Агафья оставила свечу на крыльце.

Он разделся в предбаннике, скинул пропотевшую рубаху, порты, сапоги, шагнул в жаркую, пахнущую берёзовым листом темень парилки. Плеснул ковш на камни — пар взвился, приятно обдал лицо, грудь. Хорошо.

Он лёг на полок, закрыл глаза. Тело ныло от долгой скачки, но это была приятная боль. Где-то в доме, за стенами, остались мать, отец, брат, сестра. А здесь, в бане, он был один. Только пар и тишина.

И в этой тишине он вдруг отчётливо понял: дом уже не тот. А нет, дом тот же, но он сам — другой. И как теперь жить с этим другим — он не знал.

За стеной, в темноте, хрустнула ветка. Кто-то ходил по двору. Данияр насторожился, прислушался. Шаги стихли. Наверное, Егорка коня пошёл проведать.

Или не Егорка.

Данияр отогнал мысль. Хватит с него подозрений. Он дома. Всё хорошо.

Глава 2

Утром следующего дня Данияр поднялся чуть свет. В горнице было душно — мать на ночь наглухо закрыла ставни, чтобы комары не заели, и теперь пахло затхлым деревом, вчерашними щами и ещё чем-то тяжёлым, осевшим за ночь. Он полежал немного, глядя в потолок, прислушиваясь к непривычной тишине.

В Сумерье по утрам всегда было шумно. Ещё затемно кричали петухи, перекликалась стража на стенах, гремели ворота, выпуская обозы, где-то ржали кони, ругались возницы. А здесь — только мычание коров, далёкое, приглушённое расстоянием, да мышиная возня под полом. Скреблась мышь настойчиво, деловито, и этот звук почему-то раздражал больше, чем любой утренний гомон в казармах.

Надо было вставать. Но вставать не хотелось.

Вчерашний вечер вымотал сильнее любого перехода. Мать всё говорила и говорила, словно пыталась за один вечер выговорить всё, что накопилось за месяцы разлуки. Отец молча кивал в бороду, изредка вставлял короткие вопросы. Радослав лез с расспросами про поход — глаза у него горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском, и это тоже царапало. Гаяна крутилась под ногами, лезла обниматься, хихикала. К тому моменту, когда все наконец разошлись по своим углам, Данияр чувствовал себя так, будто в одиночку выстоял против дюжины южан.

Он сел на лавке, нашарил ногами сапоги. Кожа сапог за ночь задубела, нога влезала туго, пришлось повозиться. Чубар, небось, уже отдохнул, надо бы проведать. Но сперва — умыться.

Во дворе было свежо, роса ещё не обсохла — трава под ногами холодила щиколотки, оставляя на сапогах тёмные мокрые следы. Данияр плеснул в лицо водой из бадьи, стоявшей у крыльца, растёр шею ладонями, с наслаждением вдохнул утренний воздух. Пахло мокрой травой, привядшими за ночь цветами и чуть-чуть дымком — в людской уже топили печь, готовили завтрак для челяди. Где-то за тыном заливался петух, но здесь, во дворе, было почти безлюдно.

Конюх, парнишка Ефим, возился с Чубаром у коновязи. Увидев Данияра, он вытянулся, замер, даже в лице изменился — оробел.

— Здрав будьте, Данияр Богоярович! — выпалил он скороговоркой. — Я вашего коня уже почистил, овса задал, напоил. Всё как велели.

— Добро, — кивнул Данияр, подходя к Чубару.

Конь ткнулся мордой в плечо, фыркнул, горячим дыханием обдал шею, ища угощение. Данияр похлопал его по шее, провёл ладонью по гладкой, уже сухой шерсти, проверил, хорошо ли затянута подпруга. Чубар довольно косил глазом, перебирал ногами. Всё было в порядке. Можно было идти.

Но идти назад в дом не хотелось. Там уже, поди, мать хлопочет с завтраком, скоро начнутся новые разговоры: кто приезжал, что сказали, кого сосватали, какие новости в уезде. Липкая, обволакивающая обыденность, от которой за эти четыре года службы он отвык.

— Пойду пройдусь, — сказал он скорее себе, чем Ефиму. — Коли отец спросит, я в саду.

— Слушаюсь, — выдохнул парнишка и снова уткнулся в Чубара.

Сад начинался сразу за амбаром. Старые, ещё дедом саженные яблони стояли плотными рядами, их корявые стволы поросли мхом, кроны смыкались вверху, образуя зелёный шатёр. Данияр толкнул калитку, и она привычно скрипнула — тот самый скрип, что он помнил с детства. Высокий, жалобный, на две ноты. Сколько раз он, мальчишкой, пролезал в эту калитку, чтобы улизнуть от уроков или спрятаться от материнского гнева после очередной проделки.

В саду было тихо и золотисто. Солнце уже поднялось, но ещё не пекло — только мягко золотило листву, пробиваясь сквозь ветки и ложась на траву тёплыми пятнами. Яблоки висели гроздьями, тяжёлые, наливные, кое-где уже тронутые румянцем — красные бока горели на солнце, как маленькие фонарики. Шмели гудели в траве, деловито перелетая с цветка на цветок, и в этом гуле было что-то родное и умиротворяющее, то, чего он не слышал годами. Там, в степи, шмелей не было — только злые слепни да оводы, от которых кони бесились.

Данияр медленно шёл по тропинке, раздвигая палкой, подобранной у калитки, высокую крапиву. Трава здесь была по пояс, некошеная — значит, сюда редко заходили. Только он в детстве да, может, Радослав с мальчишками.

Вон там, под той раскидистой яблоней, они с Радославом однажды устроили штаб. Натаскали досок от старого забора, соорудили шалаш, сидели, ели «краденые» яблоки —