— Молодец, умница, — процедила я.

Мы ступили на трап с другой стороны. Туман сгустился, словно прислушиваясь. С берега донесся низкий удар колокола. Где-то далеко завыла лодка.

Магия? Или просто ветер? Мне было все равно. Я шла, чувствуя, как под пальцами в кармане остро пахнет кислым спасением, и прикидывала: как дальше повернется судьба и какого за меня заступился Данте.

Мы спустились вниз, к самому причалу. Доски под ногами скрипели так, что я начала переживать о том, что мы провалимся.

— Не дышите! — заорал один из стражников, и я увидела, как его глаза расширились от ужаса.

Я, недолго думая, резко задержала дыхание и прикрыла нос и рот рукавом рубашки. Старый добрый метод «марлевого повязочного» спасения. Вот только марля у меня отсутствовала, пришлось довольствоваться тем, что было.

И я побежала обратно на палубу. Раз здесь небезопасно.

И как назло — с верхней палубы вниз покатились люди. Настоящий живой поток, сбивший нашу троицу с ног. Я даже не успела понять, кто именно толкнул меня первым — мужчина, женщина или ребенок. Все орали, махали руками, хватали друг друга, падали снова и снова.

Туман же вел себя, как сущность. Сгущался. Лез в глаза, уши, кожу. Казалось, он проникал внутрь.

Послышались первые крики. Выстрелы. И стук чьих-то сапог рядом.

Я не удержалась — грохнулась на землю. Ударилась головой. И мир мигнул белым.

— Она надышалась туманом? — донесся сквозь сон чей-то хриплый голос.

— Тут все почти им надышались, сэр, — отозвался другой, старческий.

Я замерла. Веки не слушались, но уши работали.

— Но никто из них не знал, что туман усиливает болезни. Как и магия, — продолжал старик. — Из-за этого большинство и умирает.

«Спасибо, Кэп Очевидность», — подумала я. Хотела бы встать и хлопнуть его по плечу, но тело решило поиграть в деревянное полено.

— И почему-то их всех отправили на этот чертов остров… — закончил старик.

— Сюда отправляют обреченных. Тех, кого сама империя оставила умирать. Вы же знаете, — сказал хриплый голос. — И все они обязаны умереть, иначе помрем мы.

Глава 10. Я лечил с помощью науки

А когда открыла глаза — вскочила так резко, что сама себя испугала. Тело ломило, будто меня неделю таскали по булыжной мостовой.

Голова была тяжелая. Дышать было непросто. Перед глазами все плыло. Во рту разлилась горечь и обосновалась сухость. А как болели мышцы… боже, меня точно переехали трактором.

Все это больше походило не на временный сон, а на наказание.

Я осмотрелась. Полумрак. Запах — затхлости, мокрой ткани и тухлятины. Непередаваемая «ароматическая гамма», от которой хотелось сию минуту убить того, кто когда-то придумал корабли. И антисанитарию.

Комната была длинная, вытянутая, и очень напоминала один из нижних отсеков.

Койки стояли рядами, как гробы на выставке. У стены — шкафы и полки, местами покосившиеся, облепленные паутиной.

«Снова корабль?» — мелькнула мысль.

Я скривилась. А где все остальные? Где этот балаган обреченных, которые должны были кряхтеть, стонать и проклинать все на свете?

И тут — кашель. Хриплый, тяжелый, словно человек выплюнул вместе с воздухом пару камней.

— Проснулась, девонька? — раздался старческий голос.

Я вздрогнула. Голос этот я уже слышала. Сквозь сон.

— Здравствуйте… да, — осторожно сказала я, стараясь понять, в какой именно части ада я нахожусь. — Я немного не понимаю, что произошло.

— О, мы остались тут с тобой одни, — хмыкнул он.

Я медленно повернулась к источнику звука. Старик сидел через койку от меня, и я, наконец, смогла его рассмотреть.

Он был крепкий, не тощий доходяга и не толстяк, а скорее мужчина в «рабочем весе».

Суховатые плечи, прямые, хоть и чуть опущенные от усталости. На груди висела старая замшевая жилетка, изрядно потертая, но все еще держащая форму.

Под ней — льняная рубаха, когда-то белая, а теперь цвета пепла, с рукавами, закатанными выше локтя. Штаны — простые, грубой ткани, заправленные в старые сапоги, потрескавшиеся у носка.

Волосы его были белыми, коротко подстриженные, стояли ежом, будто он их всю жизнь чесал только рукой. Кожа — сероватая, как у людей, которых жизнь полировала ветром, солнцем и недоеданием.

На лице густая борода — такая же белая, аккуратно подстриженная, с легким завитком у подбородка.

Глаза серые, холодные, но при этом ясные. Они не бегали, не метались. Смотрели прямо, спокойно и, будто бы, слишком многое знавшие.

Он сидел на койке ровно, без сутулости, спину держал прямо, будто старость для него была пустым словом. Руки положил на колени, пальцы крупные, с набухшими суставами, но крепкие. На правом запястье болталась кожаная завязка, когда-то бывшая ремнем от сумки.

И еще деталь: возле него на койке лежала книга. Настоящая, в темном переплете, изрядно затертом.

И я не могла разглядеть, что именно это за книга.

— Одни? Как это «одни»? — осторожно переспросила я.

— Вот так, девонька, — спокойно ответил он, чуть наклоняя голову, будто говорил о чем-то привычном. — Остальные ушли… и, скорее всего, погибли.

Сердце пропустило удар. В горле пересохло.

— Погибли? — я сузила глаза. — С чего такая уверенность?

Он хрипло усмехнулся, провел рукой по бороде и посмотрел на меня своими серыми глазами так, что по спине пробежал холодок.

— Туман, девонька. Все он виноват. Здесь, на границе империи, он словно сам дышит смертью. Тех, кого сюда ссылали, уже никто не считал людьми. Безнадежные, слабые, неудобные… проще было добить. — Он хмыкнул. — Ведь магия, что?

Я кивнула.

— Магия ухудшает состояние, — спокойно сказала я, и сама удивилась, насколько свободно с ним говорила.

Старик довольно прищурился.

— Вижу, ты уже успела собрать сведения, — заметил он, склонив голову набок. — Смышленая девочка. Уважаю таких. Я Освальд. Будем знакомы.

— Света, — представилась я и тоже кивнула.

Мы замолчали. В отсеке было тихо, только где-то над головой скрипели доски, и казалось, что сам корабль шепчет старые, зловещие истории.

Значит, после того как началась неразбериха и мы все упали… я провалялась во сне, а остальные куда-то удрали. Погибли или нет — неизвестно.

Я решила, что пора перейти к сути.

— Не сочтите за грубость, — осторожно начала я, — но почему вас сослали сюда, Освальд? Вы больны чем-то серьезным?

Он махнул рукой. Хрипло засмеялся.

— Старостью, милая, — сказал он, уголки его губ дернулись в горькой усмешке. — Но сослали меня не поэтому.

Я внутренне напряглась. В его голосе звучала какая-то странная смесь: горечь, смирение и тихое упрямство. И все же на подсознании я чувствовала, что Освальд темная лошадка. Но этой лошадке можно и доверится.

Он, вообще-то, остался тут со мной!