говорили бегло, оживленно, но когда она прислушалась, то смогла различить английские слова, которыми они перемежали свою речь. Дед то и дело оглядывался в сторону занавесок, и Анук приходилось прятаться за ними.

Анук вспомнила, что как-то раз, много лет назад, когда она приехала из Лондона навестить деда и тихонько отворила дверь в лабораторию, задержавшись на пороге, то увидела деда со спины; тогда она решила, что он задумался, составляя новую композицию духов. Воздух был насквозь пропитан ароматом жасмина – она это хорошо запомнила, – и в тишине звучал голос деда: он вполголоса говорил на том же самом языке, что и сейчас.

Дед тогда читал вслух исписанные от руки страницы записной книжки; долгое время Анук считала, что это был язык, который он просто-напросто выдумал. Ей хотелось спросить, однако возможности не представилось: она никогда больше этот язык не слышала. Но очевидно было одно: тот язык, на котором он говорил тогда, и тот, на котором говорил сейчас, был одним и тем же языком и в самом деле существовал. Он говорил на нем привычно, свободно, слова слетали с его языка легко, без запинки, не то что французские или английские. Язык показался ей древним, он звучал мелодично, ничего подобного она в жизни не слышала.

Вдруг дед окликнул ее.

– Э мери дохти. – Продолжая говорить на незнакомом языке, он представил ее своему новому знакомому, Юсуфу Ахмеду.

– Bonjour, – поздоровалась она; в ответ он тепло улыбнулся.

– Ma chérie. – Самир взял внучку за руку. – Мы пойдем прогуляемся. Если припозднимся, запри магазин без меня. Встретимся дома… Да, и по дороге я захвачу что-нибудь нам на ужин.

Она медленно кивнула; тем временем двое пожилых мужчин вышли из магазина.

– Приятно сознавать, что хотя бы духи свободно пересекают границу, – наконец сказал Юсуф Ахмед, нарушив затянувшееся молчание.

От парфюмерного магазина они направились к Люксембургскому саду, где сели на скамейку перед фонтаном. Это был фонтан Медичи, его скульптуры затянуло густым мхом. Юсуф проследил за взглядом Самира: тот смотрел на водную гладь. Ему о многом хотелось поговорить, но он не знал, с чего начать.

Из кармана пальто он достал купленный в магазине флакон «Амбретты» и повторил сказанное ранее, на этот раз на языке, только им двоим и знакомом:

– Кабхикиси не кхушбу ка ватан соча хей?

Самир поднял на него глаза, заметно растроганный; видно было, что парфюмер сильно взволнован.

– Откуда вы узнали об этих духах?

И Юсуф начал рассказывать свою историю: в ней он повел Самира улочками от ворот Лохари вглубь в прошлое, и вскоре они дошли до тех времен, когда границы растворились, и перед ними предстала одна, общая для них, единая страна. Он говорил предельно откровенно: так, бывало, открывают душу перед совершенно незнакомым человеком. Но в его голосе Самир уловил грустные нотки.

В то самое лето 1947 года, когда страну разделили надвое, Юсуфу было одиннадцать. Он жил на тесной улочке, втиснутой между воротами Лохари и воротами Шах-Алми; на ней всего-то стояло шесть домов: в четырех жили индусы и сикхи, в двух – мусульмане. Его семья как раз была мусульманской, они оказались в самом эпицентре распрей на религиозной почве. Вспоминая события того лета, рассказывая о погромах и последовавшем за ними пожаре в Шах-Алми, он даже не догадывался, как близко подошел к истории самого Самира.

– Вы спрашиваете, откуда мне стало известно об этих духах, – продолжал Юсуф. – А узнал я о них от матери. Она постоянно заглядывала в ваш магазин в Анаркали, каждый день душилась этими духами. После пожара беспорядки только усилились. Те индусы и сикхи, что остались, начали мстить, нападая на мусульманские кварталы и громя магазины мусульман. Мусульмане тоже не остались в долгу. Так продолжалось до самого августа, до раздела страны, когда бо́льшая часть индусов и сикхов покинула Лахор: кто осел в лагерях беженцев, кто оказался по ту сторону границы. Но за те три летних месяца случилось такое, что не укладывалось в голове, и стало ясно, что жизнь уже никогда не будет прежней.

Самир хотел было поделиться: мол, и он бежал после пожара, но Юсуф еще не закончил свой рассказ.

– В то время многих женщин похищали, и неважно, какой веры они были: из индусов, сикхов, мусульман, христиан, даже недавно обращенных. Их похищали, насиловали, убивали, иногда они пропадали бесследно, даже тела не находили… – Его голос дрогнул. – Моя мама, она была такой красавицей! Как сейчас вижу ее: длинные, струящиеся как речной поток волосы, серые глаза. Однажды вечером, когда отец был еще на работе, она вышла на задний двор задать корм козам… и не вернулась. В тот день я видел ее в последний раз.

Юсуф не мог дольше сдерживать свое горе: очевидно, он, как и Самир, долгие годы носил все в себе. Ему довелось стать очевидцем тех событий, что случились во время раздела страны, а подобный опыт не проходит бесследно: у него, как и у многих других, в душе накопилось немало горечи.

– Юсуф-бхай… – хотел было утешить его Самир, но не нашелся что сказать.

Юсуф крепко, что было силы, стиснул флакон духов.

– Где мы только ее не искали: у нас в квартале, по всему городу и на окраинах, даже наводили справки через границу. А мне все не давала покоя одна и та же мысль… – Он закрыл глаза, по лицу покатились слезы. – В то время, когда кругом сплошные беспорядки, надо было самому пойти к козам, а я даже не подумал…

Разве Самир в ночь, когда случился пожар, не терзался той же мыслью? Разве не винил себя?

Помолчав, Юсуф продолжил:

– Отец в конце концов потерял всякую надежду и снова женился. Со мной он после этого почти не говорил. Он выбросил все вещи матери: ее курты, бурки, сурьму, браслеты, даже иттары… Он как будто хотел избавиться от малейшего напоминания о ней. Наверно, ему было больно вспоминать, вот он и хотел оставить все позади. Но я не смог забыть мать и все эти годы хранил память о ней в своем сердце.

Он погладил флакон духов.

– И вот сегодня, стоило мне только встретить этот аромат, как я снова вернулся в детство, и мама снова со мной. Я столько всего потерял, и вдруг все это вернулось ко мне совершенно неожиданно. Сама судьба свела нас с вами.

Самир кивнул, у него невольно вырвалось:

– А что же наш парфюмерный магазин?

– Снесли. Вместе с половиной рынка, – на одном дыхании выпалил Юсуф.

Он продолжал рассказывать: о гнетущей атмосфере комендантского часа, висевшей над