с готовностью принимала, будто они звучали на ее родном языке: пхул – цветок, ласси – вспененное молоко, ам – манго, пьяз – лук, патанг – воздушный змей, куча – улица, иттар – аромат. Он говорил о местах, которые она и представить не могла: Мачи-Хата Базар, Папар-Манди Базар, Суа Базар, рассказывал о хакимах с Вачовали, описывал мавзолей танцовщицы по имени Анаркали, которая была погребена заживо, огромную крупнокалиберную пушку «Замзама», отлитую из переплавленных кастрюль и сковородок жителей Лахора, повозку танга и ее возницу, танга-валу, праздники Басант и Холи, Ид-ул-адха и Лохри. Время шло, один час сменялся другим, а ее дед все рассказывал и рассказывал, он словно ходячая энциклопедия мог рассказать все про город, о существовании которого она даже не подозревала. И теперь забрасывала деда вопросами.

Утро плавно перешло в день, а день так далеко ушел в прошлое, что в конце концов Анук почудилось, будто она уже в Лахоре. Ее удивило, с какой быстротой совершенно незнакомое место стало своим, как целые океаны оказалось возможным пересечь с помощью одних лишь слов и как она до обидного мало знала о своей собственной семье.

Вскоре Анук стала зачитываться книгами по истории Индии и Пакистана, этих сиамских близнецов, двух половинок единого целого, чьи дети рождались на одной и той же земле под одним и тем же небом, вместе пережив двести лет рабства и британского правления. И все для чего? Чтобы их грудь рассекли надвое? В результате раздела страны индусы и сикхи перебрались в Индию, а мусульмане – в Пакистан; Индия стала светским государством, Пакистан – религиозным, исповедующим ислам. Для деда лишиться Лахора значило лишиться сердца, легких… всего того, что поддерживает в человеке жизнь. Со времени раздела между Индией и Пакистаном произошло четыре военных столкновения, они с тех пор существовали как зеркальные отражения друг друга: с общей историей, но и с общей ненавистью. Представительный незнакомец, который невольно подтолкнул ее деда к воспоминаниям, был пакистанцем, но, если бы Анук этого не знала, ни за что не догадалась бы: внешне они ничем не отличались.

Анук, читая в книгах об угнетении индийцев во время иностранного владычества, стыдилась собственного происхождения. Пусть со стороны матери она на четверть индианка и на четверть француженка, со стороны отца она наполовину англичанка: выходило, что в ней сошлись обе стороны колониального прошлого.

Софи в ее зрелые годы больше всего радовала та тесная связь, что установилась между отцом и дочерью: они нашли общий язык, занимаясь парфюмерным делом. Раз в месяц она садилась в Лондоне на поезд до Парижа и, приехав к отцу, наблюдала, как ее Анук учится всему тому, чего она, Софи, к сожалению, так и не постигла. Но только когда ей стукнуло пятьдесят, отец поделился с ней самым сокровенным в своей жизни.

День, когда ему исполнилось семьдесят восемь, выпал на выходной; парфюмер привел дочь и внучку в лабораторию. Одну за другой Самир разворачивал перед ними семейные реликвии, которые хранил многие годы: сломанный браслет Савитри, обугленную книгу Сома Натха, кусочек перил от особняка «Видж Бхаван», выстоявший в огне, пригоршню фамильных драгоценностей. Все это он передал своим наследницам. Лишь коричневую дупатту и фотографию Фирдаус сохранил до поры до времени в тайне. Рассказать о ней он еще не успел.

Софи держала отца за руку; Анук, подойдя к старинным вещицам, нежно поглаживала каждую. Она наклонилась, чтобы понюхать их, – а как иначе, ведь она все пробовала на запах, – и пожалела, что не отличалась любознательностью в детстве, не расспросила деда о том незнакомом языке сразу же, как только услышала, не поинтересовалась, отчего это дед говорит с забавным акцентом, почему такой смуглый, почему у него такие глаза, не полюбопытствовала, откуда он берет вдохновение, создавая духи, где его родная земля… Иначе сейчас она знала бы гораздо больше. Уткнувшись матери в плечо, она всплакнула – по тем, кого никогда в жизни не видела, но чьи истории теперь бережно хранила…

Прапрадед Сом Натх, любивший свою Лилу, от которой всегда веяло сандалом и которая слишком рано ушла из жизни. Прадед Мохан, неразговорчивый, но мудрый, и его Савитри, названная в честь солнца, мастерица готовить горячее молоко с финиками. Старший брат Мохана, Вивек, от которого она и унаследовала тонкое чутье, он первым в роду занялся парфюмерным делом. Все они – часть ее, а она – часть их.

– А знаешь ли ты, откуда это имя – Анук? – спросил отец Софи.

Она помотала головой, и он поведал им историю любви, величайшую из всех, какие только знал: историю Вивека и его Амбретты. Тот факт, что дочь благодаря своему имени оказалась причастна к этой истории, тронул Софи до глубины души.

Самир показал дочери и внучке свадебную фотографию дяди и тети. Софи поднесла ее ближе, рассматривая; она задумчиво водила пальцем по контурам их радостных лиц.

– Как ты узнал о ней? – поинтересовалась она.

– От человека, которого уже не было в живых, – сказал он. – Мертвый поведал мне о мертвом.

И он достал записные книжки, в которых было все: невзгоды войны, позор дезертирства, рассказы о Грасе и невыносимая боль утраты.

– Вот почему ты выбрал Францию… – вслух размышляла Софи, – вот почему поселился в Грасе.

– Я знал, что в Грасе, хоть он и далеко от Лахора, я буду чувствовать себя как дома, – признался он.

Софи ничего не знала о Великой войне, а уж об индостанцах, принимавших в ней участие, и подавно. И тот факт, что она потомок того, кто, в свою очередь, был потомком солдата, ставшего парфюмером, вызвал у нее массу вопросов, причем самых невероятных. Повернув свадебную фотографию, на обороте она прочитала: Ambrette & Vivek Vij, 13 Avril 1918. Grasse, France[157]. Тот самый Вивек, старший брат Мохана, чье лицо она запомнила по черно-белой фотографии 1937 года, висевшей в парфюмерном магазине. Но на этой фотографии, снятой двадцатью годами ранее, он был гораздо моложе и сильно смахивал на ее отца, Самира Виджа.

– А как ты думаешь, нану, зачем он вел эти дневники? – спросила Анук, окидывая взглядом внушительную стопку записных книжек. Она листала страницы с выцветшими записями, водя по очертаниям незнакомых слов. Язык был ей недоступен, но так будет не всегда. Впоследствии Анук еще многому научится.

– Не знаю, путтар, я сам задавался этим вопросом, и не раз. Почему он пошел добровольцем? Почему писал в записных книжках? Может, так он вел счет дням? Или же, раз доверив пережитое бумаге, надеялся впоследствии