все забыть? Может, считал, что выполняет свой долг как свидетеля истории, непосредственного участника известных сражений? А может, думал сохранить воспоминания для потомков… Кто знает… Но от дяди я научился многому – как при его жизни, так и после его смерти, – к примеру, он наставлял меня, говоря, что время и обстоятельства вынуждают проживать разные жизни, иногда одновременно, иногда даже помимо нашей на то воли. Видишь ли, он умер, унеся с собой так много тайн!.. Лишь по чистой случайности я наткнулся на эти записные книжки и узнал дядю с совершенно другой стороны, которую он скрывал или предпочел забыть. Из его записных книжек мне открылось такое, чем сам он едва ли поделился бы.

Встретившись взглядом с внучкой, Самир сглотнул подступивший к горлу комок.

– Но я поступлю иначе. Я хочу сам рассказать о себе, своими словами, рассказать тем, кто мне дорог.

50. Посланник

– Ну-ка, Айяз, смотри внимательно, как я сжимаю калам пальцами, как двигаю рукой по бумаге, – учила Фирдаус соседского мальчика тринадцати лет, совсем недавно поступившего к ней в обучение. Она поправила съехавшую дупатту, заткнув края за уши, и взялась за бамбуковую палочку калама, обхватив ее большим и указательным пальцами и придерживая средним. Обмакнула в блюдце с черными как сажа чернилами и написала образец из нескольких букв алфавита. Потом передала лист мальчику и показала, как с помощью кончика калама проверить пропорции каждой буквы.

– Важно неукоснительно придерживаться правил написания, их должен соблюдать каждый кхаттат, особенно начинающий. Видишь, в букве алиф умещается три кончика, в букве бе – одиннадцать кончиков и так далее… на эк кат зьяда, на эк кат кам, ни сантиметром больше тут, ни сантиметром больше там. Если не усвоишь это как следует, не выйдет из тебя кхаттата. И что я тогда скажу твоим родителям, а?

Она выложила перед юным Айязом толстый том о чистописании букв алфавита, составленный в четырнадцатом веке Миром Али Табрези; увесистый фолиант опустился на стол с глухим шлепком. Табрези, главный писарь, известный как Кодват-ал-Коттаб, стал родоначальником изящного стиля письма насталик, в котором сочетались элементы более ранних стилей, называемых «нашк» и «талик». В результате буквы, заглубленные и крючкообразные, будто плыли по странице. Новый стиль завоевал огромную популярность.

– Джи, устани-сахиба. – Почтительно опустив глаза, Айяз взял книгу и начал прописывать буквы.

Устани – так обращались к Фирдаус ученики. Поскольку отец ее звался устад-сахиб, то после его смерти Фирдаус, которая по примеру отца тоже взялась преподавать, стала устани-сахиба. Недавно каллиграфические классы при мечети Вазир-Хана закрыли, и Фирдаус продолжила преподавать у себя дома, в бейтхаке. Это был единственный способ сохранить перешедшее к ней наследие, и она решила не сдаваться, она не могла допустить, чтобы такое изящное, сокровенное искусство оказалось предано забвению.

Женщина-каллиграф была явлением редким, ученицы попадались еще реже, поэтому с годами Фирдаус стала прикладывать особые усилия к тому, чтобы набирать в обучение девочек: тех, кто подавал надежды, но не владел техникой и не получал должного внимания и образования. Как в свое время взращивал в ней каллиграфа ее отец, так и она преподавала своим ученикам основы техники письма и развивала в них мастерство. Теперь, когда ей было уже семьдесят шесть, к ней приходили по выходным пятеро: трое мальчиков и две девочки.

– Устани-сахиба, – позвала ее сидевшая возле окна десятилетняя Нури; она отложила свою деревянную дощечку в сторону. – Насталик кьясабсе асан хей? – Она спросила про стиль Табрези: легче ли он по сравнению с другими? Ей очень хотелось научиться ему.

– Уф бадмаш, ничто не дается легко, кучх асан нахи хей! За работу, дети, все за работу!

Ученики снова принялись выводить буквы, а она усмехнулась про себя. В комнате фоном едва слышно играл старенький радиоприемник, который так нравился отцу: в свое время он принес его из магазина иттаров в Анаркали после того самого пожара.

Занятия с учениками и хлопоты по дому отнимали почти все время, и Фирдаус не успевала писать сама. Время от времени она начинала работу – венок из листьев, мотив сада, строку, выведенную на Золотой мечети, или рисунок по памяти, – усердно растирая краски и оттачивая каламы. Но очень скоро что-нибудь ее да отвлекало: то пора готовить обед, то надо развесить белье, то проверить работы учеников, то глянуть эссе, написанные внуком… Самиру исполнилось двадцать, он поступил на факультет журналистики Университета Лахора. Жизнь ее клонилась к закату, ее мир становился все теснее и ограничивался теперь только ими двумя: бабушкой и внуком, с одинаковыми фисташково-зелеными глазами и пристрастием к искусству и поэзии.

Самир вышел из своей комнаты и заглянул в бейтхак; бабушка и ученики одновременно приветствовали его.

– Ва-алейкум-салам, ва-алейкум-салам, – весело откликнулся он и, уже обращаясь к бабушке, сказал:

– Нани-джан, я в библиотеку.

– Куда ты, сегодня же выходной! – Она досадливо поморщилась. – Может, останешься? Я приготовлю на завтрак лепешки алу-паратха.

Самир расхохотался. Он бы с превеликим удовольствием остался на бабушкины лепешки, съел бы все без остатка, но вот-вот начнутся выпускные экзамены второго курса.

– Я скоро приду, до полудня обернусь, кхуда хафиз.

– Бета, сынок, ты уж не задерживайся там, – крикнула ему вдогонку Фирдаус. – А то он обещал прийти сегодня после обеда.

В три часа дня Юсуф Ахмед вышел из дому в Гулберге, фешенебельном районе, и поехал через весь Лахор в Старый город. Его водитель остановил машину перед Делийскими воротами: он будет ждать его здесь, по узким улочкам машине не проехать. И вот Юсуф – в руке бумажка с адресом, в кармане засушенный лист – взобрался на повозку рикши и поехал к Золотой мечети. Вокруг гудел Дабби Базар. Хотя стоял всего-навсего март – задувал свежий весенний ветерок, цветки красного шелкового дерева только-только раскрывали лепестки, – на лбу пожилого господина выступила испарина.

С тех пор как Юсуф Ахмед вернулся из Парижа осенью, он занялся поисками женщины по имени Фирдаус и искал все это время не переставая. Он не располагал никакими деталями, знал только, что она должна быть примерно того же возраста, что и Самир, и как-то связана с каллиграфическими классами при мечети Вазир-Хана. Стараясь не привлекать к себе особого внимания, Юсуф расспрашивал людей в округе, но все его усилия ни к чему не приводили. Однако две недели назад старик девяноста семи лет, отец его старинного приятеля, однокашника, когда-то известный издатель литературы на урду, признался, что ему хорошо знакомо это имя – Фирдаус Хан.

Он знавал девочку, которую отец обучал художественному оформлению