лев, — дерзко ответил Бобров, спрыгнув на землю. — Животному не всегда понять человека, равно как и человеку не всегда понять животное.

— Может быть, — печально согласился лев. — Вот, к примеру, мне Прошка прочитал давеча в своем переложении целых двадцать семь сонетов этого... как его... Прошка!

— Чего изволите, барин... ваше величество?! — подскочила ко льву обезьяна в облезлой шкуре.

— Как бишь этого звали, коего ты на днях мне читывал?

— Шекспир, ваше величество! — отрапортовал Прошка.

— Так вот, прочитал он мне целых двадцать семь сонетов, более я не выдержал, этого... тьфу, опять имя забыл! Прочитал и ничего в них не нашел: ни смысла, ни пользы. И твои стихи такие же, уж не обессудь. Понимаю теперь, почему ты от вознаграждения-то отказывался. Но коли старался, сочинял, то гуляй со всеми, пей, веселись. Я добрый, у меня на всех хватит...

С этими словами царь зверей поманил сатира с подносом, влил куда-то себе под маску рябиновой, после чего встал на четыре опоры и поплелся дальше.

А в душе Боброва поднялась обида. Страшная поднялась обида, комом застряла в горле, чуть слезами не вышла. Он прочитал лучшие свои стихи — и что же? Недаром сказано: не мечите бисер перед свиньями. Тем более не мечите перед свиньями, которые рядятся в шкуру льва.

Тут же, забытый всеми, он направился к ближней беседке, подозвал скучающего у входа сатира, сел за стол и велел обслуживать себя. Через полчаса он опять не вязал лыка и даже двигаться не мог, а только протягивал сатиру бокал. А потом все провалилось во тьму...

Разбудил его, брошенного всеми, дождь — не просто дождь, а невероятный ливень, буря, способная, казалось, не только беседку развалить, но выкорчевать сад, снести усадьбу Ганина и сокрушить златые верхи великого Петрополя.

Бобров покашлял, запахнул полы сюртука, натянул по самые уши шляпу и закрыл глаза, но резкий порыв ветра затащил в беседку дождевые струи и огрел его ими, как многохвостой плетью; следом ударил гром, сверкнула молния. Бобров подскочил и в неверном свете разверзшегося неба увидел, что в беседке есть еще кто-то. Потянуло запахом мокрой шерсти, и он подумал, что это сатир из прислуги. Снова ударил гром, и молния выхватила из тьмы существо, мало похожее на сатира-официанта, но зато как две капли воды сходное с чертом. Черт — вылитый черт с рогами на вытянутом черепе, хвостом и копытами — раскачивался на стуле и как будто чего-то ждал.

«Допился», — подумал Бобров.

— Допился! — подтвердил его опасения черт.

Бобров вяло шевельнул рукой: дескать, сгинь!

— Ты еще перекрестись, — с отвращением сказал черт.

— Не буду, — отрезал Бобров.

— Неужто не веруешь? — изобразил черт изумление.

— Верую, но не буду. Я, кроме Бога, в науку верую, а по науке ты есть видение, сгущение элементов воздуха, вызванное моим воображением. Следовательно, тебя нет.

— Интересно получается, — заметил черт. — Воображение есть, сгущение элементов воздуха есть, а меня нет. — Он взял со стола бутылку, поболтал ее, определяя наличие содержимого, налил Боброву и себе. — Как же меня нет, если сижу, разговариваю, вино потребляю?.. — Черт глотнул из бокала. — Кислятина!

— Тогда ты маска.

— Ну вот еще, тоже скажешь... — Черт глотнул еще раз. — А впрочем, ничего. Не токайское, конечно, но вкус имеет. Как-то, в прежней жизни...

Но Бобров не дал ему договорить, схватил за мохнатую руку и, что было силы, дернул. Черт потерял равновесие и вцепился ему в воротник. Вместе они упали и покатились по влажному земляному полу. Через несколько мгновений борьбы, когда оба не столько мутузили один другого, сколько пытались выпутаться из чужих объятий, Бобров понял, что сжимает крепко приделанные рога — и даже не приделанные, а растущие из головы противника. С ужасом он вскрикнул и отскочил в угол беседки. «Допился!» — вспыхнула в мозгу мысль, завершившая закольцованный маршрут и вновь пришедшая к началу.

— Нет, не допился, — читающий мысли черт отвечал теперь прямо противоположным образом. — Или, если сказать правильнее, пока не допился.

Бобров перекрестился, и это вызвало у черта приступ смеха.

— Сгинь, сгинь... — неуверенно попросил Бобров.

Но черт вместо того, чтобы последовать этой просьбе, нарисовал пальцем в воздухе масонский знак пламенеющей звезды и произнес священное слово мастера:

— Макбенак!{13}

— Господи! — вырвалось у Боброва. — Это откуда знаешь?

— Не поминай имя Божие всуе, — посоветовал черт.

— Чем же я провинился, что ты пришел по мою душу?! — не слушая его, воскликнул поэт.

— Твоя душа мне без надобности, — сказал черт. — Скажи: помнишь ли ты Ключникова, с коим вместе служил по делам герольдии и коего впоследствии рекомендовал в ложу?

— Помню... вполне помню, — ответил Бобров, сам удивляясь тому, что не забыл Ключникова, хотя виделся с ним последний раз двенадцать лет назад. — Но при чем в нашем деле Ключников?..

— В нашем деле! — со значением повторил черт. — Хорошо замечено: именно в нашем! Так вот, знай: Ключников помер еще при государе Павле Петровиче, спился, синим пламенем изошел.

— Мир его праху, — сказал Бобров без выражения.

— Спасибо на добром слове. Хочешь верь, хочешь не верь, но Ключников — это я. Как помер, так сразу определили моей душе это тело и место в департаменте пьянства при Канцелярии Сильных Мира Сего. Сие, замечу, было справедливо, ибо сгорел я от водки и знаю пьянство так, как многие никогда не узнают. Велено мне было являться к пьяницам, дабы отвращать их от пагубного зелья...

— И многих ты отвратил?

— Никого, — честно признался черт. — Больше того, скажу тебе по секрету, когда я еще был человеком, но уже пил, как лошадь, мне тоже черт мерещился, но я, конечно, в него не верил. А черт этот теперь в моих прямых начальниках ходит...

— Так ты мне мерещишься! — ухватился Бобров за брошенное слово, как за соломинку.

Громыхнуло, купол неба раскололся сразу в нескольких местах.

— А это уж ты сам для себя решай. Но в любом случае, согласись, не будет вреда, если ты меня выслушаешь. И время заодно скоротаешь — идти все равно некуда, когда ночь на дворе, а дождь, как из ведра. Не искать же убежища у царя зверей. Кстати! — Черт