время был переведен в штаб связным) она постоянно что-то делала, куда-то шла, кого-то звала, кому-то что-то поручала. В селах, где мы стояли, к ней тут же прилипали ребятишки, бегали за ней хвостом, помогали ей, а она учила их матерей лечить детей от коросты или дизентерии, учила, уже собираясь в новый поход, словно боялась унести с собой то, что должна была им сказать. В штабе она всем помогала, а сама с каждым днем все больше и больше бледнела, особенно это было заметно по ее шее, вообще-то очень длинной и полной.

Я был близким товарищем ее брата, и она с особой заботливостью относилась ко мне, поэтому мы часто бывали вместе. И каждый раз, когда мы оставались наедине, я осторожно пытался разгадать, что же скрывается за этой спокойной бледностью, осторожными движениями и вечной занятостью. Но она, видимо, тотчас угадывала мое желание и тут же вспоминала то какое-то срочное дело, то какой-то случай, чтобы уйти или перевести разговор на другое. Однажды я наблюдал, как она сидит с открытой книгой на коленях возле штакетника, за которым высокой и аккуратной кучей лежала картошка. Перед ней большое, почти круглое карстовое поле, а вокруг, как бы давая ему знак, что оно может быть спокойным, нежились на солнце высокие притихшие горы. Рядом с одной из них, откуда-то сзади, в небо все-таки тянулся тонкий султан дыма какого-то пожара. А в поле происходило что-то необыкновенное, невиданное, неописуемое, как на картине с уймой предметов и движущихся людей, точно во сне или в волшебном видении. Крестьяне, бежавшие в горы от фашистов, вернулись в села, как только мы освободили их край, и все, сколько их было, взялись за день или два убрать переспелую и уже осыпающуюся пшеницу. И вот сейчас тут точат и отбивают косы и, чуть согнувшись и наклонившись вправо, ныряют в море хлебов, колосья так и просятся в объятья, а на земле то тут, то там встают бесчисленные снопы, кружатся гумна вместе с буйногривыми конями, ухают в угаре работы молотильщики, взлетают лопаты, дымится на солнце редким дымком мякина, в беспорядке, неудержимо растут навильники, стога соломы — их все больше и больше, один возле другого, один за другим. И все это — снопы, копны, стога, а не только гумна и люди, все кружится, мельтешит, меняется местами, поле кружится, как огромное гумно, и все, что есть на нем, дымится и вертится уменьшенное и сжатое расстоянием. А сестра моего товарища поднимает ладони, опускает их и зарывается в них лицом. Поле кружится, кружится — из земли вырастают новые стога, блестят длинные белые рубашки жниц, пламенеют, разматываясь, красные кушаки на головах мужчин, а она все сидит, склонив голову, ослепив себя руками, будто навсегда ушла в себя или заснула каким-то печальным сном, о котором, может быть, только что прочитала в книге. Я тихо подошел к ней и заглянул в открытые страницы книги, лежавшей на ее коленях. Несколько строчек было подчеркнуто, а на полях против строк стоял косой крест, обведенный кружком, — такие знаки ставил только ее брат. Я окликнул ее по имени, тронул за плечо и сел перед ней. Мучительно раздумывая, что ей сказать, я стал рассказывать об одном своем родственнике, партизанском докторе, которого итальянцы застали врасплох, когда он, отойдя чуть подальше от своего отряда, раздевшись до пояса, грелся на солнце после холодной ночи и читал свою любимую книгу. Офицер-итальянец, испуганный настолько, что сам мог испугать, крикнул, чтоб доктор поднял руки вверх; доктор заложил пальцем страницу, захлопнул книгу и — погиб.

— А где его похоронили? — спросила она, хотя казалось, что отсутствовала и не слышала моего рассказа. Потом быстро встала и, сославшись на какое-то срочное дело, одернула спереди юбку и зашагала вдоль штакетника, казалось, спотыкаясь на каждой поперечине своей похожей на лестницу тени.

III

Мы стояли возле самого Мрконича в белом доме, окруженном сливняком, среди густой кукурузы и полей с прошлогодней отавой. Ниже сада протекала речка, и на ней стояла мельница с двумя колесами. Рядом с мельничными желобами, по которым плоскими струями стекала вода, брызгая во все стороны, стояли и размокали бочки. После диких горных дорог и опустошенных мест, через которые мы прошли, нас невероятно радовало село со сливовыми садами, кукурузой, грядками с правильными рядами колышков и головками капусты. Мы поднимались на заре, умывались под желобами, поили коней, вылавливали из речки сливы, которые за ночь падали с веток…

Сестра моего друга внешне совсем не изменилась: по-прежнему была аккуратна и занята тысячью дел. Но мне казалось, что она еще больше побледнела и ушла в себя, что взгляд ее, как только она оставалась одна, замирал, сосредоточиваясь на чем-то неразрешимом, а ресницы становились все неподвижнее. И это впечатление не было рождено контрастом: красивый и плодородный край, мы, повеселевшие и бодрые, а она все та же. Нет, она даже говорила реже и односложнее. Однажды я даже видел, как она взялась за ветку, потянулась сорвать сливу, но остановилась, задумалась и отпустила ветку.

В тот же день краишские бригады довольно далеко от нас проводили очень крупную операцию против врага. Где-то около полудня до нас донеслась, словно приглушенная туманом, далекая канонада, потом все затихло. Мы знали, что в скором времени на шоссе, проходившем над селом, появятся связные с донесением в мрконический штаб оперативной зоны, и меня послали на дорогу. «Подожди там, — сказал мне командир, — расспроси о бое, отбрось то, что вы, связные, обычно добавляете, и доложишь». Вскоре на шоссе показался мотоцикл со связными, сидящими друг за другом. Я замахал рукой, чтобы они остановились, выскочил на дорогу прямо перед мотоциклом, мотоциклист резко затормозил, повернул, захлебнувшись в облаке пыли, которое наконец и сразу его настигло.

— Дурак! Ослеп, что ли! — крикнул он.

— Новости? — закричал я в ответ.

— Новости! Видишь! — Он великодушно показал на трофейный немецкий мотоцикл и дал газ.

Сказал ли он еще что-то или обругал меня на прощание, обдав облаком пыли, — мне было все равно; радостно спрыгнув с обочины шоссе, я побежал к штабу. И тут увидел ее: она стояла у плетня, огораживающего стог сена, держа в руках плащ-палатку с соломой, обрадованная и одновременно бесконечно грустная. Я смешался, почти устыдился. Подошел к ней. Коса ее, оттого что она нагибалась, свесилась на грудь. Я открыл рот, чтобы что-то ей сказать (коса меня чуточку приободрила), но она опередила меня:

— Иди, расскажи там! Ждут…

Бледная кожа в углу ее нижней челюсти странно задрожала.

Около полуночи я