шесть заседание правления, а в семь — рабочего совета. Никто не знал, в чем дело. Я спросил Слака. «Услышишь», — ухмыльнулся он. Слак — председатель правления! Где были глаза у тех, кто его выбирал? Перед заседанием я спросил у Грма, он говорит: «Понятия не имею». Верю, что не знал. Председатель рабочего совета только на правлении узнал, о чем через час пойдет разговор на рабочем совете! Что ты на это скажешь?

Дрозг не сказал ни слова, взял кружку, залпом осушил ее и с силой поставил на стол.

— Это происки Слака! Зарится он на директорское кресло. Обожает ездить на места, никакого контроля, катайся себе на казенной машине, угощай приятелей, а в особенности приятельниц. Поверь, это его работа.

— Говорят, было предписание из Комитета, — отозвался Дрозг.

— А кто сообщил в Комитет? Кто? И как сообщил? В этом все дело.

Дрозг молчал.

Брус не мог молчать. Отхлебнув пива и отерев густые каштановые усы, он возмущенно продолжал:

— Слак давно ждал случая. И как только случай представился, он сразу же им воспользовался, бессовестно воспользовался. Уже на правлении он ссылался на Комитет и на Народный совет. От удивления у всех глаза на лоб полезли. А Грм сразу брякнул: «Тут что-то не так!» «Как это не так?! — подскочил Слак. — Речь идет о нашем комбинате, о нашем добром имени». А мне вообще не дал рта открыть. «Те, кто не отделяет свое от общего, в поведении Дрозга, конечно, не видят криминала, мы же видим криминал, видят его и Комитет и Народный совет». Выдал еще несколько таких фраз и закрыл заседание. Грма увел с собой. Видно, напомнил ему первые месяцы оккупации, когда тот по глупости работал на немцев, иначе он не стал бы плясать под его дудку. Скажи, Дрозг, разве это к лицу порядочному человеку, председателю рабочего совета?

Брус вопросительно посмотрел на Дрозга. Тот не ответил ни словом, ни взглядом.

— Таковы люди! — презрительно воскликнул Брус, толкая Дрозга. — Трусы! — И обведя взглядом прокопченное помещение, кивнул официантке: — Получите!

Он полез в карман, отсчитал деньги и, прежде чем Дрозг заговорил, процедил сквозь зубы:

— Но это не конец! Вот увидишь, не конец!

Дрозг остался один. Спертый, продымленный воздух затруднял дыхание. Тщетно пытался он разобраться в происшедшем. Перед ним проходили вперемешку отдельные, несвязанные сцены и эпизоды, звучали обрывки фраз.

«Товарищ, весьма прискорбно, что нас вынуждены были предупредить из Комитета… Конечно, Дрозг все держал в своих руках… И кто мог подумать?.. Товарищ председатель рабочего совета, скажи, пусть все слышат и скажут свое мнение…»

Грм поднялся, сел, потом снова встал. Он не оратор, так плохо он еще никогда не говорил.

Когда заговорил Слак, зал сразу наполнился его громовым голосом.

— Товарищи, вы слышали сообщение председателя рабочего совета. Но это далеко не все! Мы должны поговорить вообще о работе Дрозга. Да, Дрозг первый приходит на комбинат, около шести. Но зачем, товарищи? Потому что не доверяет мастерам, начальникам отделов, словом, никому. И прежде всего, чтоб проверить, когда служащие садятся за стол.

Громкий шорох в последних рядах прервал поток красноречия Слака.

Кто-то, вероятно, Кобан, да, механик Кобан, закричал:

— В последнее время, чтоб навести порядок в конторе. Мы, рабочие, должны начинать минута в минуту, а служащие, в особенности женщины, могут опаздывать…

Слак ухватился за эту реплику.

— Вы думаете, что к рабочим Дрозг лучше относится? Кого из них он удостоил похвалы? И как он разговаривает с клиентами? Точно вчера пришел из леса…

Шум.

— Дрозг был хорошим партизаном!

— А кто больше Дрозга работает на местах?

— Честь и хвала Дрозгу как партизану и активисту. Его заслуг никто не отрицает. Этого я не касаюсь. Сейчас речь идет о нашем комбинате, о целесообразном использовании нашего машинного парка, о рабочем самоуправлении и прибылях, об их распределении…

Дрозг решительно тряхнул головой.

Подозвав официантку и взявшись за кошелек, он вспомнил Юсту и детей. Он вынул руку из кармана так, словно обжегся об угли. Но вместе того, чтоб расплатиться, заказал еще кружку.

— Это, конечно, не главное, — прогремел снова голос Слака, — главное, что товарищ Дрозг присвоил себе то, что ему не принадлежало, и тем самым, товарищи, потерял доверие коллектива…

Шум, выкрики.

— Всего нашего коллектива, — повторил Слак и продолжал еще громче, чуть не крича: — и Комитета… и Народного совета, короче — всех наших высших органов, и тем самым поставил под угрозу комбинат, потому что…

Когда Слак исчерпался, слово взяла секретарша Альма. Слова ее были столь же омерзительны, как и ее духи. Против него выступили еще двое рабочих. Одному он неделю назад пригрозил увольнением за плохую работу, второй — год тому назад отсидел несколько месяцев за кражу, обнаруженную Дрозгом. Вызвался Брус, но его никто не услышал.

— Дайте слово товарищу директору! — все чаще и громче раздавалось в зале.

— Говори, Дрозг!

Дрозг тщетно старался восстановить в памяти то, что он сказал, когда Грм предоставил ему слово. Он понял только, что большинство на его стороне.

— Из-за этого нас собрали?!

— Ребячество!

— Расходитесь!

— Подождите! — загремел Слак. — Дело так оставлять нельзя. Это не пустяк. Я предлагаю, — он приподнялся на цыпочки и сжал кулак, — для разъяснения положения я предлагаю пригласить на заседание кого-нибудь из профсоюзных руководителей.

После получасового перерыва, который для Дрозга был куда мучительнее, чем в свое время многочасовая битва с врагом, заседание продолжили уже в присутствии Франца Речника, видного профсоюзного руководителя.

Сначала сзади слышались протестующие реплики, но вскоре все стихло. Когда Речник дошел до прав и обязанностей рабочего самоуправления, наступила такая тишина, что слышен был ребячий гам в парке у пруда.

Дрозг едва дождался конца. Когда ему вновь дали слово, он с трудом поднялся.

Что он сказал? Он и не подумал покорно бить себя в грудь, как много лет назад, когда десятилетним мальчишкой стоял на коленях перед престолом в приходской церкви и каялся в сотворенных и несотворенных грехах.

Желая отогнать неприятные воспоминания, он осмотрелся вокруг. За соседним столом сидела компания кустарей.

— Экс! — крикнул один.

— …директор! — продолжил второй.

Они чокнулись, осушили кружки и с хохотом сомкнули головы.

Дрозг встал. Этих голубчиков он хорошо знал: двое в общей сложности отсидели по четыре года за спекуляцию и утаивание доходов, с одним он сталкивался, когда работал в районе, с другим — в жилуправлении. Он сделал было шаг в их сторону, но тут же взял себя в руки, расплатился и вышел из пивной, пошатываясь от легкого головокружения, подобного тому, какое у него было, когда он недавно выходил из зала заседания.

На улице