Подойдя к ребятам, игравшим под развесистой яблоней, он крикнул:

— Петерчек, Полдка, Славко, кончайте игру, пошли купаться!

— Купаться! Купаться! — весело закричали все трое и мигом подлетели к нему.

С этого дня, не обращая внимания на ворчание Юсты, он постоянно водил детей на реку. Там он весь отдавался или, по крайней мере, пытался отдаться воде, солнцу и детям, которых по существу только теперь узнал по-настоящему. Дети тоже только теперь узнали своего отца.

Он лежал на берегу, Славко сыпал ему на спину горячий песок.

— Папа, не двигайся, я сделаю Боч!

— А если твой Боч меня раздавит?

— Не бойся, ты сильный.

— Вовсе не сильный, я слабый.

— Боч уже есть. Теперь Доначскую гору!

— Ну это уж слишком!

Он чуть приподнялся, и обе горы разом рухнули.

— Папа, что ты сделал?

— А тебе хочется, чтоб меня задавило?

— Папа, посмотри, как Петерчек плавает, — крикнула Полдка. — Научи меня тоже!

Где и когда научился плавать этот пацан, который осенью только пойдет в школу?

Он схватил Полдку и понес к середине реки, где недавно показывал ей, как надо двигать руками и ногами, чтоб держаться на воде.

— Так, так! — приговаривал он, держа ее за пояс.

Девочка била ногами, забывая про руки, и голова ее уходила под воду, а потом махала руками, забывая про ноги, и их тянуло книзу. Однако она неустрашимо продолжала свои упражнения, и с Дрозга сошло семь потов, прежде чем дело дошло до плаванья. Не успел он вывести на берег Полдку, как Петерчек вызвал его на соревнование, и он, к радости всех троих, позволил победить себя худенькому, но крепкому и быстрому мальчику.

Если в первый день игра с детьми выводила его лишь из состояния тупой безнадежности, то постепенно и с каждым днем все больше часы, проведенные с детьми на реке, становились часами настоящей радости и веселья.

Однажды, когда он возвращался с реки, его остановил Чичек.

— Здравствуй, Дрозг!

Дрозг и дети остановились.

— Ты уже слышал?

— Что?

— Сегодня было заседание Народного совета. Рассматривали твое дело.

С загоревшего лица Дрозга сошла рассеянная улыбка.

— Предложение рабочего совета мы приняли, как ты и предполагал. Не было нужды его отклонять, хотя Народный совет и имеет такое право. Нужно уважать волю коллектива. Впрочем, кое-кто защищал тебя, но большинство было на стороне рабочего совета.

Дрозг подавил презрительную усмешку.

— То есть на стороне товарища Слака, которого вы уже назначили директором.

— Сейчас у нас нет лучшей кандидатуры. У Слака есть недостатки — у кого их нет? — но он способный, энергичный работник. — Чичек посмотрел на Дрозга и продолжал покровительственным тоном: — Признайся, что такой комбинат был тебе не по плечу. Ты выучился на сапожника, после войны выполнял разную общественную и несложную административную работу, а вот в слесарном деле, в сантехнике, в электричестве, в малярном и столярном деле ты ровно ничего не смыслишь.

— Стало быть, Слак все это знает? — язвительно спросил Дрозг.

— Нет, конечно, зато в бухгалтерии и управлении собаку съел. А это главное на таком комбинате, каким стал «Друг дома». Ведь когда ты начинал, он был поменьше.

Дрозг не выдержал, стал рассказывать, как рос комбинат и как вместе с ним рос и он сам, как он знакомился с работой в отдельных мастерских, а в последнее время — изучал бухгалтерию и управление.

— Ты забываешь, дорогой Дрозг, что дело не только в этом, — прервал его Чичек с сострадательной улыбкой. — На собрании поднялся шум, когда секретарь объяснял, почему тебя сместили. Теперь люди куда критичнее, чем были в первые послевоенные годы. Ты забываешь, что мы живем в организованном государстве, что… Впрочем, об этом я уже тебе говорил.

Дрозг повернулся к детям:

— Пошли.

Только после ужина он рассказал Юсте о том, что узнал по дороге.

Юста сначала излила поток гневных слов на всех, кто, по ее мнению, был виноват в их беде (Дрозгу тоже досталось), а ложась спать, решительно сказала:

— В воскресенье поедем к твоим и пробудем там до конца месяца. А если с первого тебе не дадут работу, будешь ее искать сам или я тебе найду. Есть у меня кое-какие знакомые, пусть они имеют вес не в Народном совете и не в Комитете, а на заводах и фабриках, зато они не такие лизоблюды, как все твои дружки, за которых ты пошел бы в огонь и в воду. Не хочу больше слушать всякие сплетни, намеки! Да и ребятам пойдет на пользу деревенский хлеб и воздух.

— Значит, в деревню? — с радостью подхватил Дрозг, словно Юста распахнула перед ним дверь в давно забытый мир.

— На море не поехали, так поедем в деревню. Согласен?

Дрозг благодарно посмотрел на жену. Только сейчас он понял, что она вовсе не такая простая, какой он ее считал с некоторых пор.

III

Дом Дрозгов стоял под горой у самого потока, журчавшего в узкой долине, обрамленной с обеих сторон горами, солнечные склоны которых были засажены виноградниками. Дом был крепкий, опрятный, свежевыбеленный. Перед домом солнце целыми днями заливало огород. Позади него поднимался в гору небольшой фруктовый сад с дюжиной яблонь и груш, а рядом полого спускалось к идущей вдоль потока дороге тщательно обработанное поле. Все это — вместе с домом и детьми — принадлежало отцу Дрозга. В войну дом быстро пустел. Девушки уходили сами, сыновей мобилизовывали сначала немцы, потом партизаны, мать умерла в конце войны. После освобождения к отцу вернулся лишь старший сын Миха, который два первых военных года пересидел в немецком имении в Халозах, а потом ушел в партизаны. Младший, Винц, погиб на русском фронте, а Наце, годом старше, — на Похорье, где он сражался в партизанском отряде. Дочери, замужние и незамужние, разбрелись кто куда и редко заглядывали в отчий дом. Самым частым гостем здесь был Якоб. Если иной год он и не приезжал, то присылал отцу несколько сотенных на табак или посылку с такими вещами, какие в первые послевоенные годы трудно было найти в деревне. Сейчас он впервые приехал со всей семьей. У Михи тоже было трое детей, только помладше. Отец, высокий седовласый старик с изрытым морщинами лицом и натруженными руками, с улыбкой смотрел на внуков, от которых не было никакого покоя. Миха и его жена Иванка, родившая за пять лет троих детей, первые два дня тоже радовались Якобу и его семье — ведь он привез белой муки, мяса, сахару и разных макаронных изделий, так что получился настоящий праздник. Но уже на третий день Миха спросил младшего брата:

— Разгонять