специалисты, — без тени насмешки, скорее с горечью сказал Дрозг.

— К полевым работам я не привыкла, а на завод мне нельзя.

— Почему?

Только теперь он как следует пригляделся к девушке. Она была очень худая и бледная, обведенные черными кругами глаза горели каким-то странным огнем.

— Разве вы не видите, какая я? Весной лежала в больнице. Выписалась раньше времени. Ребенок у меня, одна его подымаю. Я здесь три месяца, и никто еще мне не сказал, как надо работать. Я научусь, товарищ заведующий, господин…

Рыдания заглушили ее слова.

Краска залила лицо Дрозга. «Итак, дорогой Дрозг, ты еще не сел по-настоящему в это кресло, а уже взялся за свое! Не видишь, что у девушки чахотка, что парень ее бросил, что у нее в деревне больной ребенок, что не одна она повинна в беспорядке, что…»

Он поднялся, закрыл книгу и, сделав шаг в сторону мастерской, сказал как можно ласковее:

— Будет плакать. Мы еще потолкуем.

Когда он вошел, одни сразу заработали живее, другие по-прежнему еле двигали руками. Едкий запах кожи и клея уже не раздражал его, как вначале. Напротив, он напомнил ему приятные часы, проведенные на треножнике.

Краснолицый толстяк, что утром подкинул к потолку женский туфель, чинил детские башмачки без наклейки. Значит, подхалтуривает в рабочее время.

— Товарищи!

Кое-кто поднял голову, иные, в том числе краснолицый с наглыми глазами, даже бровью не повели. Вот так же громогласно распекал он когда-то секретаршу Альму и других бездельников. Но достиг ли он, чего хотел?

— Товарищи, — повторил он тише и не столь напористо и, сделав небольшую паузу, сказал совсем не то, что собирался. — Я думаю, хорошо бы нам помыть окна. Что вы думаете на этот счет?

— Я давно твержу, что не мешало б и стены побелить, — отозвался человечек, который раньше всех пришел в мастерскую и работал, как заведенный. — Да что толку, раз денег нет. Хорошо бы побелить сейчас, летом.

— Я попрошу денег в Управлении. В городе мастерские содержатся в полном порядке, а у нас тут настоящий хлев.

— Как есть хлев, — подтвердил человечек.

Краснолицый отложил детский башмачок и снова взялся за женские туфли. Дрозг видел, как он вскоре прикрыл детский ботинок куском кожи.

Дрозг сел за машинку. На столе лежали заготовки. Он взял их в руки и тут же снова положил на место. Долгие годы сидел он за письменным столом, где непрестанно звонил телефон, а на комбинате «Друг дома» у него было даже два телефона. Он без конца сзывал конференции и собрания, вел их, читал и подписывал протоколы, читал сообщения, указания и предписания, сочинял речи; до этого распределял жилплощадь, а сразу после войны занимался распределением продовольственных карточек. Теперь ему надлежало вдеть в иглу нить и склониться над машиной, потом взять нож и вырезать новые подошвы и в конце концов сесть на треножник и заняться починкой старых башмаков.

Стрекот машины, слаженные движения рук и ног, запах кожи и клея отогнали черные мысли. Годы, отделявшие это теплое августовское утро от того осеннего вечера, когда он остановил точно такую же машину и ушел в партизаны, терялись в стрекоте и ударах молотка. Он даже почувствовал удовлетворение, какого давно уже не испытывал.

Покончив со строчкой, он взял нож и принялся вырезать подметки. Злорадных ухмылок и насмешливых взглядов больше не было.

Старший ученик подошел к нему за советом. А ведь хотел сначала обратиться к Почивавшеку. Дрозг объяснил и даже показал ему, как и что надо делать.

Время шло все быстрее. Вроде совсем недавно на церквушке под Зеленой горой пробило полдень, и вот уже два.

— Товарищи, — сказал Дрозг перед уходом, — завтра после работы подумаем, как оборудовать мастерскую, как распределять работу, чтоб клиенты были довольны. — И, немного помолчав, добавил: — Начинаем ровно в шесть.

Он хотел задержать краснолицего великана, но передумал.

Муршец, маленький человечек, имевший за плечами тридцатилетний стаж, спустил шторы. Дрозг сел на велосипед. Первый день на новой работе не принес ему особой-радости, но и жаловаться было не на что.

У моста он встретил Бруса.

— Как дела, Дрозг?

— Выпьем пива?

— Пошли!

Все столики в пивной были заняты, и им пришлось остаться у стойки.

— Ну что у вас? — спросил Дрозг.

— Слак долго не продержится.

— Как?!

— Твое дело открыло людям глаза. Теперь локти кусают, что струсили. В конце концов есть у нас рабочий совет или нет? Почему нам все время капают на мозги сверху? Хотим жить своим умом. На правлении мы уже показали себя. Слак потребовал новую мебель в кабинет, а мы сказали: «Нет! Нам нужнее станки». Он уж и так и сяк, но мы не поддались. Это только начало…

Дрозг улыбался, оттого ли, что нисколько не завидовал ни Слаку, ни тем, кто его поставил директором, оттого ли, что был уже далек от «Друга дома».

— Ты еще вернешься к нам, Дрозг?

— Нет, не вернусь.

— А что станешь делать?

— С сегодняшнего дня я заведую сапожной мастерской в Новом селе.

— Ну?!

Дрозг рассказал все по порядку.

— Уже принял?

— Сегодня. Иду с работы.

Брус с удивлением слушал старого друга. Удивил его, однако, не сам рассказ, а то, как Дрозг рассказывал.

— Мастерская небольшая, — с увлечением говорил Дрозг. — Прямо скажем, маловата для Нового села и окрестных горцев. Надо ее расширить, места там хватит. Люди месяцами ждут из починки обувь. Не очень-то мы думали о жителях пригородов.

— Мы вообще мало думаем о человеке, — сказал Брус. — Столько пишут и говорят об этом, а на деле… — Он махнул рукой. — Даже говорить не хочется! Выпьем еще по кружке?

— Домой пора, — отказался Дрозг, — обещал ребятам сводить их после обеда на речку. Эта публика не прощает обмана, — Договорил он уже на улице и, улыбнувшись Брусу, сел на велосипед и покатил к мосту.

V

Через неделю пришли маляры. После побелки женщины помыли окна и пол. Потом Дрозг с помощью старого Муршеца, в котором он еще в первый день распознал лучшего работника, наново расставил машины, ящики, треножники и инструмент.

— Теперь дело пойдет, — без устали повторял Муршец.

— Не очень-то здесь развернешься, — возразил Дрозг. — Сначала надо расширить мастерскую, поставить пятнадцать — двадцать табуретов, завести пять-шесть разных машин. А пока что деревенская бедность.

Мастера и ученики вернулись к работе. Молотки стучали вовсю, словно их подхлестывали не только всевидящие глаза Дрозга, но и белые стены и окна, в которые видно было каждую сосенку на вершине Зеленой горы. Белизна стен, чистота, безукоризненное ведение новых кассовых и регистрационных книг, а также серьезное, но