незамутненной радостью смотрел, как ветер гонит по синему небу беловатые облака. Или, бывало, целыми днями плескался с ребятней в омуте, носился с ними по траве и продирался сквозь густой камыш. И вовсе не считал это время потерянным. Если в последние дни в городе он в каком-то отупении предавался солнцу, воде и детскому гаму, то теперь сознательно наслаждался этой жизнью. Ему даже захотелось погулять с женой, поговорить с ней как-то по-иному, по-новому, но Юста все еще была сердита и раздражена. Уколов Михи он не замечал, судьба кооператива отошла на второй план. Все случившееся в городе постепенно куда-то отдалялось и уже почти не мучило его. И однажды утром он взял с собой на речку том «Хождения по мукам», который в последний момент перед отъездом сунул в корзину.

Вечером по пути домой он встретил возвращавшегося из города Гричара. Крестьянин мигом остановил лошадь, широким жестом приподнял шляпу и презрительно прокричал:

— И такие вот люди учили нас социализму! Тьфу!

Гричар сплюнул и так хлестнул лошадь, что коляска едва не задела смущенного Дрозга и насмерть перепуганных детей.

На лице у Михи тоже было написано презрение.

— Так вот оно что, Якоб?! А такого коммуниста из себя строил!

Дрозг понял, куда метил Гричар, а вслед за ним и Миха.

— Кто тебе сказал?

— Гричар узнал в городе. Старый дом у реки самовольно снес и продал все, что можно было продать?

— Это узнал Гричар?

— А разве это неправда?

— Нет!

— Ты еще директор?

— Нет.

— Отчего же?

— Хочешь знать, слушай!

И он рассказал всю историю с начала до конца.

— И из-за этого, тебя сняли? Брось, расскажи кому-нибудь другому.

Брат не верил ему. Дрозг не обиделся. Ему самому собственный рассказ показался невероятным.

Вечером они с отцом сидели на завалинке. Из деревни доносилось мычанье коров и голоса идущих с полей крестьян. Над садами, медленно пробираясь меж звездами, плыла полная луна. Дрозгу пришлось повторить свой рассказ. Старый Дрозг сочувственно выслушал и сказал:

— А почему бы тебе не заняться тем, чему ты учился? Это верный кусок хлеба.

Дрозг улыбнулся словам своего старого отца, на котором годы и неустанный труд оставили свои отметины.

— Отец, вы еще там, где были до войны и еще раньше, я же за это время прошел большой путь от ученика сапожника до… — из него с горечью вырвалось, — до экс-директора.

Дрозг не знал, какую ему дадут работу, над этим он просто не задумывался, но о ремесле сапожника не думал с тех самых пор, как взялся за винтовку.

IV

Первого числа нового месяца Дрозга вызвали в Народный совет и сообщили, что он назначен заведующим обувной мастерской за рекой. К работе он должен приступить через месяц, зарплату за текущий месяц ему выплатят на комбинате «Друг дома».

— Это то отделение городской обувной фабрики, о котором писали в газетах? — спросил Дрозг секретаря, с которым они в свое время вместе работали в жилуправлении. Теперь тот высокомерно протягивал ему исписанный лист бумаги.

— Тот самый, дорогой Дрозг. — И сладенькая улыбочка вдобавок. — Никак не можем навести там порядок. Может, тебе повезет, товарищ Дрозг. Так думает товарищ секретарь и товарищ председатель.

И вручив Дрозгу бумагу, он все с той же сладкой улыбкой склонился над своими бумагами.

Итак, заведующий обувной мастерской на городской окраине, в Новом селе под Зеленой горой, у самой дороги в горы. В последний военный год они проводили там операцию по изъятию лыжных ботинок, кожи и подметок. Обули пол-отряда, а хозяина, еще до войны матерого фашиста, так напугали, что он на другой же день собрал свои пожитки и удрал в Австрию. Так вот куда его назначили! В пригород, в деревенскую мастерскую. Без малого десять лет он занимался другими делами — сначала воевал, потом служил в разных учреждениях и, наконец, стал директором комбината, где под его началом было почти пятьдесят рабочих и служащих, и вот теперь — заведующий крошечной сапожной мастерской. Может быть, вернуться и швырнуть в ухмыляющуюся физиономию секретаря бумагу, которая, точно камень, давит ему грудь? Поищите, мол, другого дурака, Дрозг и сам себе найдет работу! Однако он даже не замедлил шага, а все так же, чуть пошатываясь, шел домой.

Юста захлопала в ладоши.

— По крайней мере, будем обуты! На деньги, что тебе причитаются на комбинате, куплю ребятам к осени одежду, те, что ты заработал на сносе дома, отдадим за дрова. Совсем неплохо, Якоб.

Дрозг с удивлением смотрел на жену.

— Да, совсем неплохо, если из-за нескольких бутербродов, которые ты ел не один, и нескольких строгих мер, которые ты принял, чтоб пресечь разгильдяйство, тебя выбрасывают из комбината, который ты поставил на ноги, и загоняют в вонючую мастерскую на краю города! Да, совсем неплохо, если тебя швыряют в пасть реакции, если…

— Совсем неплохо, — подчеркнула Юста, — если тебе дают работу, которую ты знаешь, если тебя освобождают от собраний, газет и книг, если тебе дают время на жену и детей. На зарплате потеряешь ерунду, зато в пять раз меньше забот и хлопот, после обеда и вечерами не будешь ходить на работу. Дети привыкли к тебе, мы стали лучше жить. А это важнее всего. Бабы, конечно, будут нос от нас воротить, да только сразу прикусят языки, когда увидят нас в новых обувках, какие ты всем нам сошьешь, Якоб, поверь мне, совсем неплохо.

Дрозг сидел за столом, как горестное изваяние. Юста пошла в кладовку.

— На вот, посмотри, и эти, и эти, и эти! — выбрасывала она старые, стоптанные и рваные башмаки. — Осенью у ребят пальцы вылезут наружу, а мне просто выйти не в чем. Завтра же пойдешь в мастерскую!

— Может, и в самом деле не так уж это и плохо, — не сразу отозвался Дрозг. — Только все можно было б сделать по-другому, с самого начала — по-другому. Тот же секретарь или председатель Народного совета мог вызвать меня и сказать: «Товарищ Дрозг, комбинату «Друг дома», который ты поставил на ноги, нужен образованный человек, специалист, разбирающийся во всех сложных и разнообразных операциях. А в Новом селе у нас некому руководить сапожной мастерской. Что ты думаешь?» Я бы ответил: «Скажите, кому передать комбинат и когда принимать сапожников?» А у нас вон как — намылят шею, а потом бросят кость.

— Это совсем неплохо, что тебе намылили шею, — не без радости заметила Юста.

Только дети, прибежавшие узнать, не пора ли обедать, спасли Дрозга от неприятного разговора. После обеда он пошел с ними на речку, но вскоре, к их