достойной записи в Книгу Судеб, Бибиков проявил непоследовательность в отношении вышеупомянутого поэта и своими действиями вошел в противоречие с записью в Книге Судеб.

Секретарь умолк.

— Вот так-то, подсудимая, — сказал судья. — Вина ваша очевидна. Поэтому еще раз настоятельно предлагаю признать предъявленное обвинение, а я, в свою очередь, назначу вам минимальное наказание. Но рукам?

Последнее, если учесть отсутствие рук, как у судьи, так и у подсудимой души, выглядело немного странно. Но душа Бибикова была настолько взволнована, что не обратила на это внимания.

— Я еще раз повторяю и прошу Независимый Суд иметь это в виду, — сказала она, — что не знал ничего ни о Канцелярии, ни о Книге Судеб. Одновременно я признаю, что нанес серьезный ущерб поэту Полежаеву, и готов понести за это заслуженное наказание. Меня же, как я понимаю, судят только за непоследовательность.

— Вы понимаете не совсем правильно, — Судья постарался выглядеть максимально доброжелательным и сделал вид, будто не заметил, что душа опять говорит о себе в мужском роде и отождествляет себя с полковником Бибиковым. — В непоследовательности нет ничего предосудительного, если она не нарушает правил, установленных Канцелярией.

— В таком случае я не признаю себя виновным, ибо всегда руководствовался интересами Отечества, которые выше любых правил...

— Ну что ж... — Судья сделался усталого серого цвета. — Коль скоро вы не желаете заключить с правосудием договор, устраивающий все стороны, я вынужден приступить к опросу свидетелей. Будьте добры, — обратился он к секретарю, — пригласите пребывающую на покое душу, прежде бывшую в теле Шишкова Александра Семеновича.

Секретарь приоткрыл дверь, выкрикнул требуемую душу, подождал, пока она влетит в комнату, и зачитал:

— Шишков Александр Семенович, прозаик, поэт, критик, а также адмирал и герой морских сражений. В момент исследуемого эпизода преступной деятельности Бибикова являлся президентом Российской академии, министром народного просвещения и главой Цензурного ведомства.

— Свидетельница, — обратился судья к душе Шишкова, — прошу извинить за то, что мы потревожили ваш покой. Что вы можете сообщить по существу дела поэта Полежаева? Разумеется, я предупреждаю вас, что вы должны говорить правду и только правду.

— Летом 1826 года, вскоре после казни зачинщиков декабрьского выступления, государь Николай I прибыл в Москву, чтобы по традиции русских монархов короноваться в древней столице. Однако, несмотря на то что торжества и официальные церемонии отнимали у Его величества немало времени, он находил возможность ежедневно заниматься самыми разнообразными делами и, в частности, обратил свой взор на Московский университет. Одной из причин этого послужил рапорт полковника Бибикова, в котором говорилось, что профессоры дают чрезмерную свободу пылким страстям воспитанников, отчего те не уважают законы, и в пример приводились отрывки из поэмы Александра Полежаева «Сашка», наполненной, по словам Бибикова, самыми пагубными для юношества мыслями. Государь потребовал доставить ему полный текст сочинения Полежаева, что и было исполнено. Прочитав его, государь прислал мне записку...

— Не вам, свидетельница, а Шишкову Александру Семеновичу, — уточнил судья. — Напоминаю, что вы пребываете на покое.

— Совершенно верно, — согласилась бывшая душа Шишкова.

— Зачитайте, пожалуйста, эту записку, — обратился судья к секретарю.

— «Имею необходимую надобность вас видеть, равно особу ректора здешнего университета генерала Писарева, и прошу вас быть ко мне завтра, в одиннадцать часов пополудни, и если есть налицо здесь студент Александр Полежаев, то и ему быть тогда же ко мне», — отбарабанил секретарь.

— Продолжайте, свидетельница, — сказал судья.

— Ректору Писареву было приказано доставить Полежаева к министру. Ректор явился к Полежаеву на рассвете, сам разбудил его и привез куда следовало. Министр освидетельствовал внешний вид Полежаева, вплоть до того, что пересчитал пуговицы на мундире, посадил его в свою карету и привез в Чудов дворец, где была резиденция государя. Когда Полежаева ввели к царю, Его величество перечитывал возмутительное сочинение. «Ты ли сочинил эти стихи?» — спросил государь Полежаева. Тот будто потерял дар речи и только кивнул. Государь протянул ему тетрадь и потребовал: ''Читай вслух!» Полежаев стал отказываться. «Читай!» — приказал государь. Полежаев принялся читать, постепенно воодушевился и дочитал свою мерзкую поэму до копца, не избегая непотребных слов и срамных описаний. «Вот образчик университетского воспитания, - сказал государь, когда Полежаев закончил. — Но я положу предел этому разврату. Какого он поведения?» «Превосходнейшего поведения, Ваше величество», — ответил министр, движимый жалостью к Полежаеву.

— Похвальное милосердие, — суконным голосом вставил судья. — И милость к падшим призывал. Как это трогает. Продолжайте.

— «Я дам тебе средство очиститься военной службой, — обратился государь к Полежаеву. — Хочешь в военную службу?» — «Я должен во всем повиноваться Вашему величеству, — сказал Полежаев. — И если Вашему величеству угодно будет видеть меня в солдатах, то я готов». — «В таком случае служи — и служи хорошо. Твое прощение в твоих руках, — сказал государь. — Я буду помнить о тебе, а на случай, если забуду, разрешаю тебе писать мне». С этими словами он наклонил руками голову Полежаева и поцеловал его в лоб.

— Вот-вот! — чему-то обрадовался судья. — Вы не находите, что этот поцелуй выглядит очень странно. Царь за литературную шалость отдает в солдаты молодого человека, почти мальчика, — наказывает его несоизмеримо провинности, а потом поцелуем словно благословляет на страдания... Поскольку этот момент один из ключевых, он требует дополнительного свидетельства. Пригласите-ка, любезный, — кивнул он секретарю, — Писарева Александра Александровича, ныне демона на посылках.

— Здравия желаю! — гаркнул демон, едва переступив порог, так громко, что секретарь с испугу принял изумрудный цвет.

— Вольно, вольно, демон. Вы не на плацу, — проявит демократичность судья. — Секретарь, что у нас там о Писареве?

Секретарь зачитал:

— Писарев Александр Александрович, член Российской академии, попечитель Московского учебного округа, генерал-лейтенант, в последние годы жизни варшавский военный губернатор.

— Свидетель, я предупреждаю вас о необходимости говорить правду и только правду, — сказал судья. — Ответьте на вопрос: верно ли, что, завершая разговор с поэтом Полежаевым, царь Николай I поцеловал его в лоб?

— Так оно и было. Тем самым, полагаю, государь намекал Полежаеву на возможное свое милосердие, которое, как показали дальнейшие события, тот не пожелал оценить. Представьте себе, он в своих солдатских стихах называл государя злобным тираном, удавом, вторым Нероном, Иудой...

— Достаточно, — сказал судья. — Пригласите пребывающую ныне в полицейском запасе душу, прежде бывшую в теле царя Николая 1. Представлять царя не надо.