И оба рассыпались в похвалах монахиням общины Святого Семейства. Это, несомненно, святые женщины. Правда, они сами было подняли дело против монастыря, но, разумеется, не собирались обвинять монахинь в постыдных действиях. Кроме того, в Фавероле им открыли глаза: почтенные монахини пользуются там уважением лучшего общества.

– Вы очень повредите нам, господин Ругон, – сказала в заключение госпожа Шарбоннель, – если будете так злобствовать против религии. Мы умоляем вас успокоиться, мы затем и приехали. Ведь там, на местах, что они знают? Люди думают, будто мы вас подбиваем, будто во всем виноваты мы, и поэтому готовы забросать нас камнями. Мы поднесли монастырю хороший подарок – распятие из слоновой кости, висевшее над кроватью нашего бедного кузена.

– Мы вас, во всяком случае, предупредили, – добавил Шарбоннель, – а там дело ваше… Мы тут ни при чем.

Ругон не перебивал. Они, по-видимому, были очень недовольны и чуть ли не кричали на него. По спине у Ругона пробежал холодок. Он смотрел на них, охваченный внезапной усталостью, как будто у него отняли частицу его силы. Впрочем, он не возражал и, расставаясь с ними, обещал не предпринимать больше ничего. И действительно, он замял дело.

Только на днях разразился другой скандал, в котором косвенно оказалось замешанным его имя. В Кулонже разыгралась ужасная драма. Неуступчивый Дюпуаза, вознамерившийся, по выражению Жилькена, «обломать» отца, однажды утром снова постучался в дверь скупого старика. Через пять минут соседи услышали в доме ружейные выстрелы и страшные вопли. Бросившись туда, они нашли старика с расколотым черепом внизу, у лестницы. Посреди сеней лежали два разряженных ружья. Дюпуаза, бледный как мертвец, рассказал, что отец, увидев, что он хочет подняться по лестнице, закричал как безумный: «Воры! Воры!» – и дважды выстрелил в него почти в упор. Дюпуаза показывал даже простреленную шляпу. Затем – по его же словам – отец грохнулся навзничь и разбил голову о край нижней ступеньки. Эта трагическая смерть, таинственная драма без свидетелей, вызвала во всем департаменте самые неприятные толки. Доктора констатировали смерть от апоплексического удара. Однако враги префекта утверждали, будто старика толкнул он сам. Жестокость его управления с каждым днем увеличивала число врагов. Префект подверг Ниор настоящему террору. Бледный, стиснув зубы и сжав худые кулачки, Дюпуаза держал себя вполне независимо, и, когда он проходил по городу, от одного взгляда его серых глаз болтовня у ворот замирала.

Но с ним приключилась другая беда – пришлось убрать Жилькена, впутавшегося в скверную историю. Жилькен, оказывается, взимал плату в сто франков за освобождение молодых крестьян от военной службы. Все, что можно было для него сделать, – это спасти его от исправительной тюрьмы и затем отступиться. Но так как Дюпуаза во всем неизменно опирался на Ругона, каждый такой провал оказывался на ответственности министра. По-видимому, Дюпуаза что-то пронюхал о возможной опале Ругона и поэтому прибыл в Париж, не предупредив его. Чувствуя, что почва под ним колеблется, что расшатанная им власть трещит, Дюпуаза уже искал какую-нибудь сильную руку, за которую можно было бы уцепиться. Он намеревался исхлопотать для себя перевод в другую префектуру, чтобы избежать таким образом верной отставки. После смерти отца и мошеннических проделок Жилькена оставаться в Ниоре стало невозможно.

– Я встретила господина Дюпуаза в предместье Сент-Оноре, неподалеку отсюда, – злорадно сказала Клоринда министру. – Вы, очевидно, друг с другом больше не ладите?.. Он как будто очень зол на вас.

Ругон ничего не ответил. Ему пришлось несколько раз отказать префекту в поддержке, и он чувствовал, что между ними возникает холодок; они держались теперь чисто официальных отношений. Впрочем, разбегались решительно все. Даже госпожа Коррер его покинула. Иной раз по вечерам он снова страдал от одиночества, которое испытал в былые времена на улице Марбёф, когда его клика в нем усомнилась. После делового дня, проведенного в толпе людей, осаждавших его приемную, он оставался один, удрученный и опечаленный. Ему не хватало приближенных. У него создалась подлинная потребность в постоянном восхищении полковника и Бушара, в жарком оживлении окружавшего его маленького двора. Ему не хватало даже молчания Бежюэна. Он попробовал было залучить обратно своих гостей, стал любезен, писал им записки, даже отправлялся к ним на дом. Но связи уже порвались, и ему никак не удавалось собрать вокруг себя всех приближенных сразу: не успевал он связать нить в одном месте, как из-за какой-нибудь ссоры она разрывалась в другом, так что опять кого-нибудь недоставало. Наконец его покинули все. Началась агония его власти. Он, такой сильный, был связан с этими пешками долгими годами трудов во имя их общего успеха. И каждый из них, уходя прочь, уносил с собой частицу его самого. Уменьшалось его значение, его сила становилась почти бесполезной; его большие кулаки били по воздуху. В тот день, когда рядом с ним оказалась лишь его собственная тень, когда уже незачем стало злоупотреблять своей властью, в тот день он почувствовал, что занимает меньше места на земле. И Ругон возмечтал о новом воплощении, он хотел бы теперь возродиться Юпитером-громовержцем и уже без этой клики у своих ног творить законы мгновенной молнией своего слова.

Все-таки Ругон полагал, что покамест держится крепко. Он пренебрегал пустяковыми нападениями. Он, несомненно, сможет управлять по-прежнему, не считаясь ни с кем, нелюбимый и одинокий. И, кроме того, он полагал, что его главная сила – император. Доверчивость была его единственной слабостью в ту пору. При каждой встрече с его величеством он видел, что государь благосклонен и ласков. Улыбаясь бледной, непроницаемой улыбкой, император снова изъявлял ему доверие, подтверждая распоряжения, которые давал не раз. Для Ругона этого было достаточно. Император не станет им жертвовать. Такая уверенность толкнула Ругона на крайнюю меру. Чтобы заставить умолкнуть врагов и укрепить свою власть, он надумал подать просьбу об отставке. С большим достоинством писал он императору о нескончаемых жалобах на него, о том, как строго выполнял он пожелания императора и как теперь испытывает потребность в его высоком одобрении, чтобы продолжать дело общественного спасения. Он напрямик заявлял, что стоит за управление жестокое и беспощадное. Двор находился в Фонтенбло. Отправив просьбу об отставке, Ругон ожидал ответа с хладнокровием опытного игрока. Начисто будут стерты последние скандалы, драма в Кулонже, обыск у монахинь общины Святого Семейства. Если же, наоборот, он падет, то пусть он падет со всей своей высоты, как подобает человеку сильному.

Как раз в тот день, когда должна была решиться судьба министра, в оранжереях Тюильри устраивался благотворительный базар в пользу детского приюта, находившегося под покровительством императрицы. Чтобы угодить ей, все придворные и все сановники