мероприятие Ругона вызывало у них негодующие протесты и патриотические вопли о Франции, погибающей от руки подобного человека. Однажды Делестан назвал императора единственным республиканцем нашего времени. Клика держала себя как религиозная секта, несущая всем спасение. Теперь во имя блага страны они открыто готовили ниспровержение толстяка.

Однако Клоринда не спешила. Она часами валялась по диванам в своих комнатах, рассеянно глядела в пространство и старательно изучала потолок. Когда все кричали вокруг нее, стуча ногами от нетерпения, она оставалась спокойной и безмолвной и только ленивым взглядом призывала их к благоразумию. Она теперь реже выходила и забавлялась вместе с горничной переодеванием в мужское платье – очевидно, для того, чтобы как-нибудь убить время. Ее вдруг охватила нежность к мужу; она целовала его при всех, сюсюкала над ним и выказывала горячее беспокойство о его, в сущности безупречном, здоровье. Возможно, что она хотела этим прикрыть свое неограниченное господство, свой постоянный надзор над ним.

Она руководила всеми его действиями и каждое утро натаскивала его, как неспособного ученика. Впрочем, Делестан покорялся ей безусловно. Он кланялся, улыбался, сердился, говорил «да» и «нет» – в зависимости от веревочки, за которую она дергала. Когда завод кончался, он сам приходил к ней, и она его заводила снова. И при этом он сохранял свой неизменно величественный вид.

Клоринда выжидала. Белен д’Оршер, избегавший приезжать по вечерам, часто виделся с ней днем. Он горько жаловался на своего зятя: Ругон старается только для чужих; впрочем, так повелось издавна – разве с родственниками считаются? Это, конечно, Ругон отговаривает императора назначить его министром юстиции, не желая делиться своим влиянием в совете. Молодая женщина еще сильнее подстегивала его озлобление и потом неопределенно намекала на будущее торжество своего мужа, подавая Белен д’Оршеру смутную надежду на то, что он войдет в новый состав кабинета. Через него Клоринда узнавала, что делается в доме Ругона. Из женской злости ей хотелось, чтобы Ругон был несчастлив в семейной жизни. Она подстрекала судью, чтобы в своих неладах с Ругоном он попробовал перетянуть сестру на свою сторону. Тот, видимо, пытался высказывать госпоже Ругон свое сожаление по поводу брака, не приносившего ему никакой пользы, но его усилия разбивались о ее невозмутимость. Он рассказывал Клоринде о крайней нервозности своего зятя в последнее время; намекал, что считает его падение неизбежным. Пристально поглядывая на молодую женщину, Белен д’Оршер сообщал ей чрезвычайно важные факты с приятным видом беззлобного светского болтуна, передающего сплетни. Почему же она не действует, если сила на ее стороне? Но Клоринда по-прежнему лишь лениво потягивалась, словно засев дома из-за ненастной погоды, терпеливо дожидалась лучей солнца.

А в Тюильри между тем влияние Клоринды все увеличивалось. Поговаривали, будто его величество пылает к ней страстью. На балах, на официальных приемах, всюду, где император встречался с нею, он терся около ее юбок, косился на ее плечи, близко подходил к ней при разговоре и неопределенно улыбался. Уверяли, что до сих пор она ни на полпальца не уступила его величеству ни в чем. Она опять затеяла свою старую игру: как некогда, еще девицей, вела себя вызывающе и нескромно, вольно разговаривала, выставляла себя напоказ, но все время держалась настороже и всякий раз ускользала, когда ей вздумается. Словно добиваясь успеха какого-то давно задуманного плана, она, видимо, ждала, чтобы страсть государя вполне созрела, подстерегала удобный случай и готовила час, когда он ни в чем уже не сможет ей отказать.

Как раз в это время она вдруг опять стала нежна с де Плугерном. В течение многих месяцев она была с ним не в ладах. Сенатор, который сильно к ней зачастил и почти каждое утро присутствовал при ее одевании, весьма разгневался, когда в один прекрасный день ему пришлось остаться за дверью в то время, как она занималась своим туалетом. Лицо ее заливалось краской, и в неожиданном припадке стыдливости она говорила, что не позволит ему досаждать себе, что ее смущают желтые огоньки, вспыхивающие в глазах старика. Он сердился и не соглашался появляться вместе со всеми в те часы, когда ее спальня бывала полна народу. Разве он ей не отец? Разве он не качал ее на коленях, когда она была маленькой? Хихикая, он рассказывал, что иной раз позволял себе шлепать ее, задрав юбчонки. Но после того как однажды, невзирая на крики и кулаки, пущенные в ход Антонией, он все-таки вошел, когда Клоринда сидела в ванне, она решила поссориться с ним. Если Кан или полковник Жоблен спрашивали ее о де Плугерне, она отвечала сердито:

– Он все молодеет, ему нет сейчас и двадцати лет… Я с ним больше не вижусь.

Затем вдруг все опять стали встречать у нее де Плугерна. Он все время торчал в туалетной комнате, заглядывая в самые потаенные уголки ее спальни. Он знал, где она держит белье, подавал ей то чулки, то рубашку; однажды его застали, когда он шнуровал ей корсет. Клоринда была с ним деспотична, как новобрачная:

– Крестный, принеси-ка мне пилку для ногтей; ты знаешь, она у меня в ящике… Крестный, подай мне губку…

Словечко «крестный» было для него ласкательным прозвищем. Он теперь часто заговаривал о графе Бальби, уточняя подробности рождения Клоринды. Лгал, уверяя, будто познакомился с матерью молодой женщины, когда та была на третьем месяце беременности. Если же графиня, со своей вечной улыбкой на помятом лице, присутствовала при одевании Клоринды, он значительно взглядывал на старуху и, показывая глазами на обнаженное плечо или неприкрытое колено, шептал:

– Смотрите-ка, Ленора, вылитый ваш портрет.

Дочь напоминала ему мать. Его костлявое лицо горело. Он тянулся к ней, часто обнимал ее своими сухими руками и, прижимаясь к ней, рассказывал какую-нибудь двусмысленность. Это доставляло ему удовольствие. Он был вольтерьянцем, отрицал все и вся и, стараясь сломить последнее сопротивление молодой женщины, говорил ей со смехом, напоминающим скрипучий блок:

– Но, дурочка, это можно… Если приятно, значит можно.

Никто не знал, как далеко зашли их отношения. Клоринде был нужен тогда де Плугерн: она готовила для него какую-то роль в задуманных ею делах. Впрочем, случалось, что иной раз она добивалась близости с кем-нибудь, а потом не пользовалась ею, если план менялся. Для нее это было все равно что руку пожать; она не придавала этому никакого значения. Великолепное презрение к своим милостям заменяло ей обычную порядочность, словно она ценила в себе что-то другое.

Между тем ожидание затягивалось. Неопределенными, туманными фразами она намекала де Плугерну на какое-то событие, которое все еще задерживалось. Сенатор подолгу сидел, ломая себе голову над какими-то комбинациями,