– Малыш, – сказала Клоринда Огюсту, которому она, несмотря на его семнадцать лет, говорила «ты», – принеси сюда два стула из туалетной комнаты.

Речь шла о венских стульях, с которых сошел лак от мокрого белья, постоянно висевшего на спинках. Комнату освещала единственная лампа, прикрытая розовой вырезной бумагой; другая лампа стояла в туалетной комнате, третья – в кабинете. Через широко открытые двери виднелась сумеречная глубина других комнат, где, видимо, горели ночники. В спальне, когда-то сиреневой, а теперь грязно-серой, стоял полумрак, в ней словно пар висел, с трудом можно было различить обтрепанные углы кресел, пыль, осевшую на мебели, и большое чернильное пятно, красовавшееся на середине ковра, вероятно от упавшей чернильницы, забрызгавшей и паркет вокруг. В углу стояла кровать с задернутым пологом, скрывавшим неприбранную постель. Полутьма была насыщена крепким ароматом, точно все флаконы туалетной комнаты остались незакрытыми. Клоринда даже в жаркие дни упрямо не разрешала открывать окон.

– Как у вас хорошо пахнет, – заметила госпожа Коррер, желая сказать любезность.

– Это от меня, – наивно пояснила молодая женщина.

Она рассказала об эссенциях, полученных ею от поставщика благовоний для султанских жен, и поднесла обнаженную руку к носу госпожи Коррер. Черное бархатное платье слегка распахнулось, открывая ножки в маленьких красных туфлях. Поццо, опьяненный одуряющими благоуханиями, исходившими от Клоринды, чуть-чуть перебирал струны своей гитары.

И все-таки через несколько минут разговор неизбежным образом перешел на Ругона, как это и случалось каждый четверг и каждое воскресенье. Клика собиралась исключительно для того, чтобы снова поговорить на эту неистощимую тему, чтобы излить глухую, все растущую злобу в бесконечных нападках на Ругона.

Клоринде не приходилось даже их подстрекать. Они являлись всё с новыми жалобами, недовольные, раздраженные, озлобленные всем, что Ругон для них делал, терзаемые черной лихорадкой неблагодарности.

– Видели вы сегодня толстяка? – спросил полковник.

Ругон перестал уже быть «великим человеком».

– Нет, – ответила Клоринда, – но мы, должно быть, увидим его попозже. Муж все собирается привезти его ко мне.

– Я был сегодня в одном кафе, где его разбирали по косточкам, – проговорил полковник после недолгого молчания. – Уверяют, что он висит на волоске, что ему не продержаться и двух месяцев.

Кан сказал, презрительно отмахнувшись рукой:

– Я не поручился бы и за три недели. Ругон, собственно, не подходит для такого поста: он слишком любит власть. Он упоен ею и рубит сплеча направо и налево, он управляет палкой, его жестокость возмущает всех… За пять месяцев он натворил чудовищных дел…

– Да-да, – перебил полковник, – он нарушает законы, учиняет всякие несправедливости и нелепости. Он зарывается, да – зарывается!

Госпожа Коррер, ни слова не говоря, пошевелила пальцами в воздухе, показывая, что в голове у Ругона неладно.

– Вы правы, – подхватил Кан, заметив ее движение. – У него голова не в порядке!

Все смотрели на Бежюэна; тот счел себя обязанным вставить словечко и пробормотал:

– Он человек не умный; вовсе не умный!

Откинув голову на подушки, Клоринда не вмешивалась в разговор и рассматривала на потолке светлый круг от лампы. Когда они замолчали, она промолвила в свою очередь, чтобы их подзадорить:

– Конечно, он злоупотребляет властью; но по его словам, все то, в чем его обвиняют, делается им с единственной целью – угодить друзьям. Я с ним об этом говорила. Услуги, оказанные вам…

– Это нам-то! Нам! – яростно завопили сразу все четверо.

Они говорили все вместе, но, чтобы доказать свою правоту, Кан старался перекричать всех.

– Услуги, оказанные Ругоном! Хороша шуточка!.. Мне пришлось ждать концессии два года. Это меня разорило. За это время выгодное дело стало никудышным… Если он так обо мне печется, то почему же он мне не поможет? Я просил его добиться у императора позволения соединить мою компанию с компанией Западной железной дороги. Он ответил, что следует подождать… Услуги Ругона, вот как! Хотел бы я на них посмотреть! Он никогда ничего для нас не делал и ничего больше не в состоянии сделать!

– А я-то, я-то? – подхватил полковник, движением руки обрывая госпожу Коррер. – Вы думаете, я ему чем-нибудь обязан? Может быть, он говорит о командорском кресте, обещанном мне пять лет тому назад!.. Правда, он взял Огюста к себе на службу, но сейчас я готов локти кусать с досады. Если бы я пустил Огюста по промышленной части, он получал бы теперь вдвое больше… Ругон, скотина этакая, объявил мне вчера, что не может дать Огюсту прибавки раньше чем через полтора года. Вот как он губит свою репутацию ради друзей!

Госпоже Коррер удалось наконец вставить слово. Она наклонилась к Клоринде.

– Скажите, он обо мне не говорил? Никогда мне от него ничего не доставалось. Его благодеяний я до сих пор и не нюхала. Он и сам этого сказать не посмеет, а если бы я захотела рассказать… Не спорю, я хлопотала у него за многих дам, моих приятельниц: я люблю услужить. Но вот что я приметила: все, что он ни выхлопочет, приводит к худу. Похоже, что его милости приносят несчастье. Взять хотя бы мою бедную Эрмини Бийкок, бывшую воспитанницу из Сен-Дени, соблазненную офицером. Ругон выхлопотал ей приданое; и вот Эрмини прибегает сегодня утром и рассказывает, какая случилась беда. С ее замужеством ничего не выходит, офицер проел ее приданое и удрал… Понимаете, другим – все, а мне – ничего. Недавно вернувшись из Кулонжа, куда я ездила за наследством, я пошла рассказать Ругону о проделках госпожи Мартино. Мне хотелось при разделе получить дом, где я родилась, а эта женщина устроила так, что дом достанется ей… Знаете, что Ругон ответил? Он три раза повторил, что не хочет больше впутываться в это грязное дело.

Тем временем зашевелился и Бежюэн.

– Я, как и вы, сударыня, – промямлил он, заикаясь, – я никогда у него ничего не просил, никогда! Все, что он, может быть, и делал, шло помимо меня, помимо моего ведома. Пользуясь тем, что ты не говоришь ничего, он прибирает тебя к рукам, именно прибирает к рукам…

Он бессвязно лепетал еще что-то. Все четверо кивали. Затем Кан торжественно объявил:

– Дело, видите ли, вот в чем. Ругон – человек неблагодарный. Помните, сколько мы носились по парижским мостовым, проталкивая его в министры? Ведь мы так хлопотали, что почти забывали есть и пить! С тех пор он у нас в долгу; всей его жизни не хватит, чтобы оплатить этот долг. Черт подери! А теперь он тяготится своими обязательствами и отступается от нас. Этого следовало ожидать.

– Да, да, он нам обязан всем! – кричали остальные. – Нечего сказать, хорошо он с нами расплачивается!

Несколько минут они громили Ругона, исчисляя свои собственные