в компартии, и указываю на особенную опасность, состоящую в том, что Вайль одно писал о СССР партийцу и другое – противоположное – беспартийному.

Согласна насчет необходимости исключить Вайля из партии. Признаю, что чешские товарищи и особенно я виновата тоже в невыявлении Вайля. Указываю, что с чехословацкими товарищами довольно часто бывает, что приезжают в СССР с энтузиазмом, но, не имея здесь тех удобств, к которым привыкли, начинают жаловаться и становятся недовольными. Но так как они этого не скрывают, то удается им объяснить трудности, с какими нам приходится бороться в СССР, и убедить их. У Вайля плохо то, что он это скрывал, а потому не мог преодолеть.

Тут нельзя говорить об аполитичности Вайля; это чуждый элемент.

Не согласна с определением Вайля как классового врага, это слишком большая честь для него. Это просто мелкий буржуа, шкурник.

Группа не проявила достаточной бдительности. Нет гарантий, что нет еще Вайлев среди нас. Несомненно, в настоящий момент Вайль в рядах классового врага. Он, несомненно, понимал, что делает, но он искал только обеспеченной материально жизни. Вайль пойдет туда, где ему будет лучше 2.

После этого Иржи Вайлю пришлось покинуть город, пришлось уехать далеко – в самую настоящую Азию.

Когда он вернулся в Чехию и уже заканчивал «Москву-границу», то 12 июля 1936 года послал Соне Бартаковой письмо – грустное воспоминание о Москве:

«Дождь мне напоминает о Москве, там он идет постоянно, люди ходят в галошах, по улицам текут настоящие ручьи, и галоши хлюпают по асфальту. И поскольку одному богу известно, по какой причине там нет зарешеченных водостоков, то вода спокойно течет себе по тротуару, и вот вам пожалуйста – асфальт провалился. Людям теперь приходится перепрыгивать эту впадину, зрелище невеселое – скакать под дождем, хотя со временем поднатореешь. Когда я вспоминаю эти впадины и как в Азии я перепрыгивал через решетки оросительных каналов, то вся моя жизнь в Советском Союзе кажется теперь сплошной скачкой с препятствиями, что по-английски steple-chase (не знаю, правильно ли написал), такие вещи выделывают кони на ипподромах. Сколько раз я думал о том, что конь, наверное, устал все время скакать, а наездник его шпорами понукает, вот так и я, изрядно проскакав и потолкавшись в трамвае, словно это кулачный бой или что-то вроде игры под названием регби, устало потрясал кулаком и ругал Москву. Я проклинал Москву за то, что она есть, вспоминал с благодарностью Наполеона и повторял je brûle Moscou 3, говорят, с этими словами Наполеон спалил Москву».

И это был не крик. И не вопль. Вздох. Констатация. Как, впрочем, и в романе, где Иржи Вайль только фиксирует факты сверхчеловеческих усилий, впустую потраченных на совершенно банальные действия, и он, как очевидец, это честно документирует. Не критикует. Показывает. А с фактами не поспоришь. Ведь и героиня его романа, ошеломленная, подавленная, притихшая и беспомощная, в конце концов осознает, что бесполезно кричать на бушующий шторм, желая его утихомирить. Ведь к фактам призывали и советские авангардисты: «Мы – против литературы вымысла, именуемой беллетристикой; мы – за примат литературы факта».

И все же эти мимолетные наблюдения о тяготах московской повседневности после выхода книги стали одной из причин для новых суровых осуждений, прозвучавших не только в адрес романа и его героев, но и самого автора. Звучали обвинения, подобные даже тем, что и в начале 1935-го в Москве. А спустя три года после того, как партийная ячейка вычистила Вайля из московского издательства, первые критики романа снова писали, что автор – слабак, мелкий буржуа, клеветник и обыватель, который только путается под ногами у людей, решительно настроенных шагать вперед «посреди топота тех, кому выпало жить…», что возвращается ко мне, словно эхо: …поскальзывающихся, встающих, оскаливающихся, жующих, сталкивающихся – лоб в лоб – толп, толп! О, как ты сдерживаешься, чтобы не закричать, не взвыть, не выдать себя – ничем – посреди топота спешащих жить… посреди топота…

Так же настойчиво мне приходит на память другое высказывание о России, спровоцированное все теми же словами Вайля. Даже заглушая его. Те слова тоже чужие. Написаны много позже, они взыскательные, в них больше и страсти, и ненависти: «Кутаясь в шаль, Маша дышала в открытую форточку и говорила, что все это нестерпимо, что нужно уезжать, просто бежать из этого города и из этой страны, спасаться, что здесь вся жизнь еще идет по законам первобытного леса, звери должны все время рычать, показывать всем и вся свою силу, жестокость, безжалостность, запугивать, забивать, загрызать, здесь все время нужно доказывать, что ты сильнее, зверинее, что любая человечность здесь воспринимается как слабость, отступление, глупость, тупость, признание своего поражения, здесь даже с коляской ты никогда в жизни не перейдешь улицу, даже на зебре, потому что тот, в машине, сильней, а ты слабее его, немощнее, беззащитнее, и тебя просто задавят, снесут, сметут, размажут по асфальту и тебя и твою коляску». Так написал о Москве, но относительно недавней, Михаил Шишкин в своем романе «Взятие Измаила». Или это сказано о другом российском городе? Я перевожу его слова на чешский чуть менее плавно, с паузами и внезапными остановками, необходимыми, чтобы сориентироваться в этом бурном потоке, вынырнуть и вздохнуть, и пытаюсь унять пронзительный крик и стон отчаяния его героини. Но сам материал будто и мне сопротивляется тоже. Все ожидаемые страхи, избитые и укоренившиеся представления просятся наружу. И кажется, что в конце этого абзаца ничего не остается, как только вторить Маше, вместе с ней закричать, вместе с ней взвыть: «На этой стране – на этом городе, добавляю я, – лежит проклятие, и если не убежать сейчас, то убегать придется детям, не убегут дети, так убегут внуки…» Но я остаюсь, никуда не бегу, да и детей у меня нет.

Москва Иржи Вайля была мне близка еще и потому, что за всеми этими видимыми неудобствами и нечеловеческими условиями, которые так легко и естественно поддаются описанию, одновременно скрывалось нечто, от чего мне ни за что не хотелось убегать, хотя давно было пора, что-то крепко держало меня в этом городе, что-то заставляло опять и опять повторять «как прекрасна Москва» – слова, ставшие лейтмотивом следующей книги Вайля, «Деревянная ложка»:

Как прекрасна Москва на рассвете весеннего дня…

Как прекрасна Москва, когда река еще подо льдом…

Как прекрасна Москва, укрытая снегом…

Как прекрасна Москва… – звучит на разные лады в книге и