роман Вайля, были взяты, скорее всего, из рукописного или самиздатовского издания воспоминаний Ярославы Вондрачковой, которые вышли отдельной книгой гораздо позже – в 2014 году. Но и там имена прототипов обоих героев были искажены: Хели Глас и все тот же Фишл. И там говорилось о причастности романа Вайля к их судьбе. Утверждалось даже, что Вайль о своей вине, вине своего романа, знал. Это было уже после войны, в Чехословакии проходили свои сфабрикованные процессы, и Вацлав Копецкий, один из их организаторов и идеологов, якобы не преминул попенять Вайлю: «И у тебя, Иржи, руки тоже в крови, так что ты поймешь». Возможно. Возможно, что Вайль знал. Определенно и Копецкий с этими супругами был знаком. Его имя промелькнет в протоколах их допросов среди имен других иностранцев, бывавших у них в московской квартире. Имени Вайля там нет.

И этот трагичный постскриптум, основанный лишь на слухах и неподтвержденной информации, оказал почти гипнотическое воздействие. С одной стороны, литература здесь перетекала в жизнь. Оживала. Даже если это было выражено словами, которые означали смерть: обоих расстреляли. С другой стороны, на расстоянии семидесяти пяти лет и со знанием того, что случилось потом, этот постскриптум казался таким правдоподобным, таким чудовищно логичным. Да и как еще это могло закончиться для иностранцев в Москве во второй половине 1930-х, в разгар Большого террора?

«Сами обманулись! Сами клюнули на удочку! Сами попались в ловушку! Сами сунули голову в петлю!» – словно бы звучало со всех сторон. Что с того, что ехали с энтузиазмом, ехали помогать, ехали строить, оставив свой мир комфорта и вещей, в которых нет пользы, которые служат лишь для радости и услады взора? Что с того, что отреклись от самих себя, хотели быть частью великого коллектива, жаждали раствориться в этой ликующей и созидательной массе, желали затеряться в этом столпотворении? Что с того, что они, так же как и измученный герой Платонова, решительно заявляли: «Что я один?! Стану как город Москва». Любимый город, каждую минуту растущий в будущее, взволнованный работой, он брел вперед с молодым лицом – их лицом… Что с того. Обоих расстреляли. Ведь только за эти два года, 1937-й и 1938-й, на пике сталинского террора такая же участь настигла еще почти 700 тысяч человек – людей без вины виноватых, по крайней мере без той вины, за которую они были осуждены.

Обоих расстреляли. Пуля в затылок. Пущенная с расстояния не более метра. Упали. Лицом в землю. В ров. На другие тела. Оба.

Оба?

«В углу нашего барачного отсека топилась печь. На ней готовили. Возле нее грелись. Отрешенно глядя на огонь, на кучке дров там подолгу сидела „коминтерновка“ – чешская коммунистка Елена Густавовна Фришер, в чью обязанность входило здесь шить куклам туловища.

– Меня зовут Хелла! – поправляла она того, кто величал ее по имени и отчеству. Хелла сильно смягчала твердые согласные и наоборот – твердо произносила мягкие. Всю жизнь она и потом вместо „вокзал“ говорила „вокзаль“, а „кисель“ у нее превращался в „кисел“.

Внешность ее поражала. Вьющиеся черные волосы смотрелись беспорядочной, плохо расчесанной копной. Черты ее лица, как и весь облик, принадлежали иной культуре и другим, казалось, историческим временам. Она будто сошла с рельефа средневековых монет. В ее удивительных черных глазах полыхала неуемность.

– У-у, да она раз пять или шесть пыталась с собой покончить, – рассказывали женщины. – Когда нас сюда везли пароходом, выбросилась за борт в реку. Еле-еле спасли ее.

Иногда она рассказывала сказки, похожие на быль, а порой – действительные истории, казавшиеся вымыслом. Ее собственная история канонична: Коминтерн. В 1937 году супругов Фришер арестовали. Мужу – расстрел. Хелле – десятилетний срок лагерей».

Вот так звучит исправленный и окончательный постскриптум к реальной судьбе супругов, которые стали прототипами двух героев «Москвы-границы» Иржи Вайля: Ри Густавовны и ее мужа Роберта Давидовича.

Значит, расстреляли не обоих. Только мужа. Жена выжила. Получила 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Вероятнее всего, роман Вайля к их аресту и наказанию был не причастен. И ни в коем случае не решал их судьбу. И даже не ухудшил их ситуацию. Никакого чешского следа в их обвинении не было.

Имя реальной женщины, стоявшей за образом героини романа Ри, – Хелена (Густавовна) Фришер. Она велела называть себя Хелла. Значит, отчество Иржи Вайль дал своей героине в честь настоящего отца Хеллы.

Этот отрадный постскриптум добавила Тамара Петкевич – невольно – в своих мемуарах, во фрагменте, посвященном близкой, на 14 лет ее старше, подруге, с которой они познакомилась во время отбывания Тамарой семилетнего лагерного срока на Севере в Республике Коми. Судя по всему, она не догадывалась о ее существовании в литературном произведении, созданном на чужом для нее, но родном для подруги (родном ли?) языке, как и о том, что и подругу, и ее мужа на родине давным-давно похоронили. Но догадывалась ли Хелла? О последнем скорее всего – да. В одном из писем все той же Тамаре она позже писала, но уже по иному поводу и думая о других людях: «И днем и ночью, и днем и ночью я на родине, с теми, кто меня уже давно похоронил».

Книга Тамары Петкевич попала мне в руки случайно. Во всяком случае, с романом Вайля это было не связано, хотя его празднично-угрожающая атмосфера никуда из московской повседневности не исчезала, даже наоборот – сгущалась и ширилась, поэтому казалось, что любые лагерные воспоминания были частью сегодняшнего дня, напоминанием, предупреждением о возможных последствиях. Я приобрела книгу, зачарованная мягким и убедительным голосом ее автора, в котором будто бы сквозили сдерживаемые рыдания, но вместе с тем – застенчивый смех, вселяющий надежду. Я услышала этот голос в одном из повторов передачи по радио, которое включаю автоматически каждый раз, оказываясь на кухне. Этот голос заглушал и струю воды, под которой я отмывала морковь от толстого слоя земли. Было это осенью 2014 года. В Москве. После успешной олимпийской кампании в Сочи. После Крыма. В атмосфере безысходности.

Тамаре Петкевич тогда было уже 94 года. Правда, на момент той радиопередачи она была на шесть лет моложе. Голос ее звучал звонко, совсем по-девичьи. Он рассказывал об украденной юности, отнятой, обобществленной и переиначенной жизни, изломанной судьбе, которую нельзя восстановить, даже если захочешь и приложишь усилия, даже если жизнь вдруг пойдет тебе навстречу – все равно она уже не сможет состояться. «Нельзя нарушать ничего!» – резко подвел итог этот голос, давно со всем смирившийся.

Вскоре голос обрел и лицо.