Не только молодое, очаровательное, загадочное, которое с улыбкой и уверенностью в себе смотрело с черно-белой фотографии на травянисто-зеленой обложке книги, заглавие которой – парафраз стихотворной строки Марины Цветаевой. Но и живое, а не схваченное фотоаппаратом. С фотографии на меня смотрела элегантная дама с выразительно накрашенными губами. На ней была блузка в цветочек, светлый летний пиджак, на голове шляпа с полями слегка надвинута вперед. Этот портрет, наверное, был сделан в каком-нибудь фотоателье. Чтобы дама могла его размножить, подписать и раздавать потом своим многочисленным поклонникам. Она же была актриса. Но даже здесь, на этом беззаботном снимке, в глубине ее глаз притаилась печаль. Другое лицо, живое и настоящее, в которое я всматривалась в один из солнечных дней на исходе лета 2015 года, сидя в темной комнате в просторной петроградской квартире, уже покрывали морщины. Лицо было усталым, увядшим и погрустневшим. Словно извинялось за свой преклонный возраст. Старательно собиралось с силами. Так же как и голос, лицо меня в ту же минуту очаровало. Оно словно вспыхнуло красотой. И это был не смутный отблеск обаяния прошедшей молодости, что заставляет окружающих сожалеть: «Ах, как она, наверное, была когда-то хороша!» Красота была здесь и сейчас. И никаких скидок на возраст. Вопреки возрасту.

«Эта женщина – слишком красивая для лагерной жизни», – прочту я потом у Хеллы в ее воспоминаниях, где Тамара Петкевич фигурирует под именем Светлана. И вот она сидит передо мной, на кровати, спустив ноги на пол. Светлая. На белой постели, в белой ночной рубашке с кружевами. Ее седые волосы собраны на затылке в свободный пучок. И вот опять звучит этот удивительный, грустно-радостный, радостно-грустный голос. В ее речи, этим голосом произносимой, сначала несмелой, словно опасаясь, что не справится, не сможет ответить на настойчивые вопросы наивной иностранки, в ее тщательно взвешенных словах постепенно оживала Хелла. И это уже был не литературный персонаж из романа или мемуаров. А человек. Настоящий человек, о котором знакомый мне голос вспоминал с удовольствием, к тому же приятно удивленный внезапным интересом к давно пережитому, которое тем не менее где-то внутри все время неустанно терзает.

«Знаете, жизнь больше, чем всякая идеология, – продолжал этот мягкий голос после долгой, но ничуть не томительной паузы. – И она мудрее в сказанном, в своих проявлениях. Когда мы освободились, у нас не было права голосовать. Таково было решение суда. Отсидели мы свои положенные семь или десять лет, но и тогда не стали полноправными членами общества. Еще года три или лет пять мы не могли участвовать в жизни страны. Зато дорогу к людям найти сумели. Когда Хелла наконец-то получила в Москве жилье, вокруг нее собралось много хороших людей, которым было совершенно не важно, что на ней лежит несмываемое клеймо – враг народа. К ней относились просто как к человеку. К человеку, который столько лет не имел право спать на подушке, пить вкусный чай, не мог вот так запросто зайти в гости или угоститься мандарином. Осознав, что могут восполнить ей это хотя бы толикой душевного тепла, люди делали это, не раздумывая. Эти молодые москвичи, которые были рядом с Хеллой, делали для нее все. Подписали ее на газеты и журналы, провели ей радио, развесили картины на стенах. Вернули смысл в ее существование. В комнате у нее было уютно. Ее окружали интересные люди. Они приходили, чтобы ее развеселить, сводить в театр, рассказать, что нового, что происходит в мире. С первыми лучами свободы стала появляться литература. Всего стало так много, что даже удивительно, как человека не завалило этими книгами и песнями. Друзья Хеллы относились ко всему с пониманием, старались. Потом, когда состояние ее ухудшилось, они нашли ей место в доме престарелых. И там навещали ее, привозили все, что только можно. Хелла вернулась к людям. Они много для нее сделали».

Наряду с этими и другими рассказами о реальном человеке, на протяжении многих лет лишенном простых радостей, самых обычных, таких как подушка или мандарин, но не общества самоотверженных друзей, Тамара Петкевич подарила мне шесть фотографий Хеллы и вручила небольшую, но увесистую картонную коробку, туго перетянутую ленточкой, чтобы не развалилась. Коробка была набита письмами. Они были сложены в две стопки. Надорванные конверты с картинками знаменательных событий, достопримечательностей и памятников, с изображениями гвоздик и танков, лыжников, гимнастов на брусьях, орденов и медалей, с портретами героев соцтруда. Многие письма были без конвертов, сложенные вдвое и потрепанные на сгибах. Написанные на мягкой разноцветной бумаге – когда-то белой, теперь пожелтевшей от старости, серовато-охряной с древесными прожилками, бирюзово-голубой или, скорее, зеленой. На некоторых – пятна и круги от кофейных чашек. Были тут и листы почтовой бумаги с затейливыми абстрактными узорами, и обычные разворотные в линейку, вырванные из школьной тетради или блокнота на пружинке. Между письмами попадались и открытки с невыразительными снимками (посланные явно не ради них, а ради поздравлений, торопливо нацарапанных на оборотной стороне), а также почтовые карточки. Еще телеграмма. Письма написаны чернильной авторучкой с толстым пером, тонкими шариковыми ручками с синими, черными, зелеными стержнями. Адресованы они Тамаре Петкевич – Томе, Томке, Томику, Томочке. Писались они в течение двадцати пяти лет: с 1959-го по 1984-й. Между 1963 и 1971 годом зияла пустота. Прервалась переписка? Или письма того периода не сохранились? Может, они сложены в какой-то другой коробке? Все письма написаны Хеллой. Ее рукой. С годами все менее уверенной, все сильнее дрожащей. И мелкий почерк становился крупнее, с каждым письмом – более размашистым. Письма написаны по-русски. Хотя подписаны по-чешски, точнее, латиницей – Hella, чаще всего стоит лишь инициал – H. Отдельные буквы чешского алфавита заблудились кое-где и внутри самих писем. А всего их более двухсот. Обычно это четыре страницы формата А5. Но попадались и длиннее. Без сомнения, письма были читаны неоднократно. Некоторые места на полях страницы помечены красным карандашом. Позже получательница писем цитировала их в своих мемуарах.

Я спешно сканировала эти письма. Накануне отъезда из России, тогда казалось – насовсем. Потом я аккуратно расправляла страницы и складывала их в ту же прочную коробку из-под дорогих конфет, хотя, может быть, из-под чего-то другого. Чулок? Уже не помню. Мне нужно было успеть вернуть письма. У меня не было никаких прав на осязаемые следы чужой жизни, разве что на их подобия, копии и не более того. В конце концов, важнее было содержание писем, а не шероховатые, обветшалые листы, которых когда-то касалась Хелла, пыль с которых оседала сейчас на моих ладонях