к чужим озябшим и жмущимся друг к другу телам. В другой раз на поезде в лагерь она предпочла отправить себе замену – любого, кто обратится к ее тексту. Лишь бы не оказаться там опять самой. От вежливого и робкого «вы» она постепенно перешла к доверительному, почти фамильярному «ты». Единственное число у нее потом чередуется с множественным. Но от непривычного второго лица она так и не отказалась. Не выпускала читателя из этого плена. Из крепких объятий «ты». И освободила его только двумя последними лаконичными фразами: «Ты вышла в темноту. За зону». Сказала и поставила точку. Подвела жирную черту. С этими последними словами, лишенными всякого пафоса, она наконец отпустила и меня, свою читательницу.

Я вышла в темноту. За зону.

Прочь от работы, непосильной для человека, которую он, однако, терпеливо выполняет. Прочь от нечеловеческих условий жизни, в которых люди тем не менее живут годами, десятилетиями. Прочь от личных трагедий, больших и малых, которые так или иначе – следствие той порочной системы, где уже давно стерлась грань между нормой и безумием, если разделение когда-либо и существовало.

Я вышла. С огромным облегчением. Прочь от этой напряженной прозы, которая давила и набрасывалась на меня, сокрушала и втаптывала в землю. Я вернулась к своей обычной жизни, вдруг оказавшейся такой беззаботной и безопасной. К жизни в служебной квартире в центре Москвы. В квартире с высокими потолками, большими окнами, широкими подоконниками, массивными дверями, узеньким коридором, картонной мебелью и пыльными истертыми коврами, которые по всей строгости были расстелены от стены до стены. К вечно временному бытованию. К жизни в большом сталинском доме со сквериком, где росли хлипкие липы, стройные ели и хрупкое деревцо гинкго. К жизни за стеной с колючей проволокой, за высоким с копьями забором. В отличие от лагерного этот забор имел целью охранять, а не отделять всех тех, кто внутри. Охранять от чего? От кого? Забор всегда так или иначе отделяет. Просто иногда изоляцию выдают за охрану. Во имя обещанной безопасности те, кто внутри, даже не сопротивляются.

Наверное, этот вид из окна – спирали колючей проволоки вокруг моего временного жилища постоянно напоминал мне слова, сказанные Хеллой в конце книги: «А как же мы жить будем там, потом, на воле? С людьми? Поймем ли мы их, а они нас? <…> Трудно себе представить, но, наверное, там будет пусто. Пусто. Конечно, по-иному, но пусто».

Это были и мои слова, хотя я жила на воле. Сквозь надежно охраняемые ворота из темного металла я могла ходить свободно, когда угодно – выйти, снова зайти, самое большее – укоряя себя, что поздно ночью или рано утром приходилось будить охранника, чтобы тот открыл ворота.

Это были и мои слова, но применительно к другой границе, гораздо более дальней, чем забор, охраняющий-отделяющий чешское посольство в Москве на улице Юлиуса Фучика – Юлика, с которым Вайль ходил по московским кафе…

Это были и мои опасения по поводу преодоления того далекого рубежа, по поводу неизбежного отъезда. И не только потому, что Хелла мне их навязала, так же как и другие ужасы и угрозы своего страшного десятилетия, этим своим неустанно атакующим «ты». Десятилетие моей жизни в Москве тоже постепенно подходило к концу. Ничего страшного в этой жизни не было. Но и я вышла из него в темноту. Произошло это 8 января 2016 года. В половине шестого утра. И темно было отнюдь не потому, что брезжило раннее зимнее утро, удивительно тихое среди свежих сугробов.

Возможно, Хелла придерживалась непривычного повествования от второго лица еще и потому, что о собственном прошлом она якобы всегда рассказывала только через общение с другими людьми – будь то близкими либо чужими, друзьями либо врагами. И никогда о себе напрямую. Таилась? Лагерный врач, друг Хеллы, человек страшной судьбы, говорит в ее воспоминаниях: «Есть люди, которые спасают здесь себя, а есть такие, которые спасают других. Но именно это их спасает». Возможно, Хелла принадлежала как раз к последним. За второе лицо – грамматическое, да и за то, что из плоти и крови, – она точно не пряталась. Надеялась с его помощью себя сохранить. Поэтому много раз в ее прозе и письмах повторяется настойчивый призыв – быть нужной, необходимой, незаменимой, полезной: «Никто не был нужен тебе, поэтому и ты не была нужна никому. А быть ненужной – этого ты не умела никогда в жизни».

Такая писательская манера поначалу раздражала. Казалась навязчивой, назойливой и агрессивной. Причем настолько, что при первом издании в конце уже вполне либеральных 1980-х посчитали необходимым «эксцентричную» прозу Хеллы переписать. Причесали. Привели в надлежащий мемуарный формат, который захватывает только непосредственных участников описываемых событий, что позволяет читателю спокойно стоять в сторонке, поодаль, на безопасном расстоянии.

«Помогли. И это помогло нам» – так было в исправленном тексте, вошедшем в антологию женской лагерной прозы, которую издал «Советский писатель» в 1989 году. Время требовало прямых свидетельств – личных, суровых, без прикрас. Не до экспериментов. Или хотя бы – не в этой области. Иначе это отвлекало бы от фактов, многие годы замалчиваемых и утаиваемых. А так – читатель искалеченного текста мог спокойно выдохнуть, потому что сидит в домашнем тепле и уюте, и не на каком-то там дощатом полу среди грязных зэков в душном вагоне, а в одиночестве в мягком кресле, положив ноги на стул, который если и чинит неудобства, то, в крайнем случае, пяткам и лодыжкам. Читатель мог вздохнуть с облегчением, что его не везут ни в какой лагерь, что он может об этом только прочесть, конечно же, с интересом и участием, и что его непосредственно эта драма не касается. Она не близка ему и чужда.

Однако чуждыми читателю такого приглаженного текста оставались и те маленькие радости, которыми Хелла щедро делилась в своей оригинальной, авторской версии. Взять, например, случай, когда она впервые использовала дружеское обращение «ты». Произошло это в самом начале книги, в самом начале срока, после того, как сын одной из сокамерниц принес Хелле весточку о ее муже, с которым еще недавно сидел в следственной камере: «Так тебя позвали, так ты узнала, что там, в тюрьме, муж твой был ближайшим другом этого славного юноши…» Это читателя позвали. Меня. Это мне принесли весточку о близком. Не очень-то радостную, но дающую надежду. И мне тоже. И с этим приходит ощущение, что оказаться в лагере на месте Хеллы – это не только тяжелое наказание, хотя радости за долгие десять лет неволи