(а также и ее дочь – Воля Фридриховна Кёниг, 1933 года рождения, русская, член ВЛКСМ и тоже гражданка СССР).

Моя конструкция если не рушится, то, по крайней мере, зашаталась. Новые факты, вместо того чтобы затыкать громадные дыры, чаще всего образуют лишь новые бреши. Я их осторожно обхожу, пока они еще не вполне раскрылись, и сосредотачиваюсь на том, как их преодолеть. И в биографии, накарябанной карандашом со слов Кёнига чьей-то неизвестной рукой 15 января 1937 года, я натыкаюсь на фамилию Фришер. Он является одним из ряда перечисленных московских знакомых Кёнига или, может быть, людей, которые могут за него поручиться. Этот небольшой список заканчивается фамилией «Каганова». И снова все замечательно складывается. Я собираю эти подтверждения, хотя с их помощью ничего объяснить не могу.

Не знаю, был ли Кёниг, который осуждал Иржи Вайля за жалобы в личной переписке, на самом деле тем румыном с немецким, может, и ненастоящим именем, который и сам вскоре был осужден. Мог ли он быть прообразом того бесстрашного Рудольфа Герцога в «Москве-границе»? Мог ли он быть тем одноглазым революционером, которого Вайль упоминал в многократно цитируемом письме Соне Бартаковой от 12 июля 1936 года, где вспоминал, как в московское ненастье он из всех сил пробирался через море дождевой воды в уютную квартиру своей знакомой, где, удобно устроившись на мягкой кушетке, он наслаждался чашкой чудесного черного кофе?

«Я позвонил в европейского вида квартиру, дверь мне открыла Хели, так звали мою коллегу, которую русские так замечательно называли Елена Густавовна. Потом одной ногой я помог другой снять галоши и вот наконец вошел в комнату с диванами, кушетками и коврами. Я, как всегда, прилег на диван, устав от бесконечной гонки с прыжками. <…> Ну а потом мне подали черный кофе, настоящий турецкий, его превосходно умел варить один революционер из Румынии, глаз которому выбили в сигуранце, и черный кофе был подобен поэзии. Я благоговейно пил этот напиток с конфетами „Мишка“, на фантике там изображен медведь, а внутри – нуга; иногда я ел конфеты „раковые“, где на обертке был нарисован рак. Когда у Хели не было денег, мы угощались конфетами „подушечки“, которые назывались „колхозные подушечки“, потому что такую конфету москвич положит в рот лишь в том случае, если оказался на мели».

Не знаю. Трудно сказать, был ли этот румынский революционер с выбитым глазом, который прекрасно варил дефицитный черный кофе, и Фридрих Вильгельмович Кёниг одним и тем же человеком. Кто знает. Возможно, в этом румыне Рудольфе Герцоге, бывшем рабочем и всесторонне европейски образованном человеке, чье румынское имя давно забыто, действительно было что-то от этого Кёнига и его биографии. Ведь «Москва-граница» – это роман с ключом, и за его персонажами стоят реальные люди. Нет, я не собираюсь возмущаться и восклицать: «Ведь все было не так!» – только из-за того, что Кёниг не умер смертью героя и не стал символом, как Герцог в конце книги, мертвое тело которого потом «плыло над Москвой, чтобы был выполнен план человека, план партии». Ведь я даже не знаю, как на самом деле умер Кёниг. Когда? Где? Вероятно, это была обычная, тихая смерть – дома, в тепле, на мягкой постели. Знал ли об этом Иржи Вайль? Знал ли он о дальнейшем жизненном пути тех, с кем его собственный ненадолго пересекся в Москве в первой половине 1930-х и чьи судьбы он отчасти позаимствовал для своего романа-предостережения? Не знаю и этого. Знаю, что «коллега Хели», которая в своем доме, европейском прибежище, угощала черным кофе и конфетами Иржи Вайля и того румына, была именно Хелла. Знаю, что многое от нее самой, из ее жизни – ее первой, «предсмертной» части – есть в книжной Ри. Но я и тут не собираюсь возмущаться, восклицая: «Ведь все было не так!» Не только потому, что так поступать наивно, подобные оговорки в отношении литературы бессмысленны, писатель имеет право, даже обязан обращаться с реальностью по своему усмотрению и надобности. Но еще и потому, что просто не могу. Не могу возмущенно закричать: «Ведь все было не так!» – так как не знаю, как было на самом деле. И цепляюсь за всевозможные намеки, следы, совпадения и хромые рифмы. Мне становится приятно, когда я читаю: «Как-то после работы они отправились с Герцогом к Ри. Герцог сразу почувствовал себя у Ри как дома, признавался, что более всего обрадовался черному кофе, стал вспоминать вместе с ней венские кафе. Это был совсем другой Герцог, таким Фишер его не знал – веселый собеседник, не побоявшийся политических дискуссий…»

Возможно, именно так в реальной жизни в первой половине 1930-х могли встретиться три моих героя: Иржи Вайль, Кёниг и Хелла. В центре Москвы, рядом с Чистопрудным бульваром, в уютной квартире супругов Фришер, в доме в Телеграфном переулке, который как будто никак не обретет свое настоящее название: сначала был Котельников, потом Гавриловский, Меншиков, Архангельский и только потом – Телеграфный, но тоже временно, поскольку сейчас носит свое дореволюционное имя, последнее в списке.

Возможно, именно так они могли встретиться в этом новом доме, который на излете 1920-х Государственный электротехнический трест решил построить для иностранных специалистов и именитых инженеров. В этом современном доме с отдельными квартирами, лифтом, телефонами, холодильниками, мусоропроводами в каждой кухне и даже со специальными дымоходами для самоваров. В этом, в сущности, неприметном доме, где осенью 1937-го свет горел уже только в двух окнах. В этом внешне ничем не примечательном доме, где в разгар Большого террора по меньшей мере двенадцать его жильцов были расстреляны.

Возможно, именно так они и могли встретиться. Впрочем, иных свидетельств, кроме литературных, кроме вымышленных, у меня нет. Есть только крохи, сор и пыль. Вот и все, из чего я собираю, восстанавливаю Хеллу такой, какой она, вероятно, была.

Много лет я ходила мимо этого дома, не обращая на него внимание. Проходила по Архангельскому переулку и каждый раз сворачивала недалеко от этого дома по дороге на литературный вечер в клуб, который находился рядом, не имел вывески, прятался во дворе, в подвале обшарпанной усадьбы в стиле классицизма. И только 10 декабря 2017 года от перекрестка, над которым висит и качается на проводе фонарь, я проследовала прямо, не сворачивая, до второго по счету дома с правой стороны улицы. При этом мне тоже пришлось перепрыгивать через выбоины, полные воды, – вечером шел снег, который к утру растаял от посыпанных химикатов. Но крупные мокрые снежинки все падали и падали. В доме меня никто не