Наводящая страх вспышка давно копившегося гнева, к тому же подогретая водкой:

«Я понимал жизнь так и так себя понимал, что все, происходящее по судьбе с человеком, должно стать его жизнью, – это стало моей жизнью. Я прекрасно работал, был хороший прораб, я умел думать материалом жизни, не все ли равно каким: словом или грунтом и стройматериалами. Я стал другим человеком и был им все эти двадцать семь лет, я – другой человек! На… мне такая справедливость, чтобы я насильно становился снова тем человеком, каким был тридцать лет назад! Тогда мне было сорок, теперь семьдесят – это ли не разница! да и будь мне тогда семьдесят, а теперь сорок – я бы не был способен в третий раз сделать эту жизнь своею. Как смели те же люди, отвершив несправедливость, – они же и восстанавливать ее!.. В лучшем случае это цинизм: выходит, они всегда знали, что делают.

И тогда знали, что через время, через мою жизнь, отменят ее! Они-то как раз и сделали так, что отменили тридцать лет моей жизни, вернув меня в прежнюю точку. Мол, это ошибка, что я жил эти тридцать лет так, как я их жил. А я их уже не проживу иначе. Не мытьем – так катаньем: не вышло отменить в тебе твою жизнь, посадив, отменим – отпустив. Вот вам двухкомнатная квартира – издевательство, бритая ухмылка… А может, я хочу там остаться, может, у меня там баба осталась, коротконогая безграмотная дура? она – уголовница, ей, видишь ли, нельзя в большие города… Сначала все это было судьбой, теперь – это уже возмездие. Слишком, нельзя столько. Казнь – пожалуйста, возмездие – хоть оставьте Богу! Вы помнили меня всегда только таким, каким посадили!»

А какой была Хелла, когда посадили ее? Был ли в ее жизни после освобождения хотя бы один человек, который это помнил? Кто мог бы помнить? Ведь большинство тех, кто окружал ее потом – друзья, друзья на всю жизнь, северные друзья, – появились в ее жизни только в то страшное десятилетие или еще позже. Уже после ареста – крутого перелома всей жизни, этого несовмещаемого духовного сотрясения, прямого удара молнии, чем, по словам Солженицына, является арест в жизни каждого заключенного, особенно без вины осужденного. Хелла, как и многие, со дня своего ареста, дня своей погибели, с пятницы 19 ноября 1937 года начала последовательно отмеривать свою вторую жизнь, жизнь после жизни, новый отсчет лет. «Ведь все, что шло потом, это были посмертные блуждания в аду», – написала другая, гораздо более известная заключенная Евгения Гинзбург. И в ее жизни рубежом стал 1937 год. И она работала над своим «Крутым маршрутом» во второй половине 1950-х.

Даже по прошествии лет Хелла продолжала отсчитывать годы своих посмертных скитаний. И не раз вспоминала об этом в письмах к Тамаре Петкевич:

Сегодня 38-я годовщина гибели! <…> Ох, Томик, неужели так было, могло быть!

19 ноября 1975

А мне ровно сегодня исполнилось 39 лет со дня ареста. Начинается 40-й. А для меня – вчера и всегда!

19 ноября 1976

Сегодня равно 40 лет со дня ареста, гибели. Все, что было позже, потеряло естественную линию, пошло вкривь и вкось. Теперь старость, пустота и безделье усугубляют все, что еще можно было нести.

19 ноября 1977

Близкие Хеллы высекли этот промежуточный год на ее надгробии. Я тщетно пыталась отыскать ее могилу в лютый мороз в первый, необычно солнечный день 2016 года. Такие ослепительно яркие дни с лазурным безоблачным небом бывают в Москве только зимой. Я блуждала в непротоптанных сугробах между пышными псевдоисторическими могилами и гробницами Введенского кладбища, между скорбными женскими фигурами и плачущими ангелами, которые простирали руки к небу, бессильно опирались о массивные кресты, беспомощно роняли голову на руки либо наоборот – в приступе отчаяния ее запрокидывали. Это кладбище на востоке Москвы в районе Лефортово когда-то называли Немецким или еще Иноверческим. Оно возникло в конце XVIII века за городской чертой для жертв эпидемии чумы. До революции там хоронили европейцев иной, отличной от православной веры, тех, кто приехал в Россию работать. Поэтому здесь такие скульптуры. И столько холодного камня. На старых русских кладбищах камня почти нет, лишь земляные холмики, на могилах – деревянные или железные кресты, вокруг – металлические ограды, чаще всего – голубые или белые. И множество цветов, искусственных по большей части. Русские кладбища очень пестрые. Они похожи на заброшенные склады детских кроваток.

Местами ограды были и здесь. Черные. Да и те – ржавые, некрашеные. Могилу Хеллы я среди них не нашла. В администрации кладбища, расположенной в домике рядом с колумбарием, напоминающим обшарпанную хрущевку в миниатюре и таким же обветшалым, мне, конечно, показали запись о том, что Елена Густавовна Фришер (таким было официальное русское имя Хеллы) здесь действительно похоронена, вот только участок, где предстояло искать ее могилу, слишком обширный. И на таком морозе его не одолеть. Сотрудник администрации кладбища лишь сочувственно ухмыльнулся. Тем не менее я некоторое время маршировала по этому огромному участку квадратами нечищеных тропинок. Энергично, чтобы согреться. Смотрела налево, направо. Пальцы на руках белели один за другим, теряли чувствительность. Должно быть, я пропустила могилу. Просто не знала, как она выглядит. И когда все же нашла ее несколько месяцев спустя, в дождливый июньский день, заросшую какими-то белыми декоративными растениями, до меня дошло, что в то морозное новогоднее утро она была, наверное, засыпана снегом вместе с низким памятником из грубо обработанного черного гранита, который как будто бы вырубили прямо из скалы. Отполированным был лишь кусок передней части, и надписи при таком дожде были едва различимы. Они не были ни вызолочены, ни высеребрены – лишь неглубоко высечены на граните. Наклонными буквами, имитирующими почерк Хеллы, латиницей было написано ее имя: Hella Frischer. В левом нижнем углу проставлены три даты, одна под другой:

1906

1937

1984

рождение

арест

смерть

Жизнь, распавшаяся на две неравные части: тридцать один и сорок семь. Части, которые почти не связаны друг с другом. Но был ли в ее новой, сошедшей с рельсов, посмертной жизни человек, который помнил, какой она была, когда ее арестовали? Кто мог бы это помнить? Кто мог бы соединить эти разнородные части?

Может быть, Эда. Дорогая Хеллиному сердцу Эда, которая умерла весной 1961 года, в субботу