не раз упомянутой в ее письмах), она не избавилась до самой смерти. Ей следовало выплеснуть на бумагу все, через что она прошла, все свои травмы. Написать о Чехословакии между двумя войнами, о том, как она увлеклась идеями коммунизма, о красной Москве строителей социализма, Москве иностранцев и привилегированных специалистов, об одурманенности импортными товарами или собственной значимостью, о Коминтерне, который в 1937 году Сталин решил постепенно ликвидировать, о том, как этот вихрь захлестнул и их с мужем, как на этапе в лагерь она хотела утопиться в северной реке Вычегде и как от смерти в ледяной воде и неминуемой за такую попытку «побега» пули ее спасли заключенные – равнодушные и отупевшие, как и она сама. Она должна была обо всем этом написать. И о многом другом. Однако все это, за исключением последнего события – прыжка с грузового буксира, Хелла равнодушно обошла молчанием, вытеснила из памяти, сохранив об этом лишь отзвук, как далекое, едва различимое эхо. С терапевтической задачей она не справилась. Вместо оздоровительных мемуаров написала душераздирающую прозу.

Начала она с этапа, поездки на поезде, тюремном поезде, дорогой на Север. Стук колес будто отсчитывал односложные предложения – бесстрастные, как обширные болотистые пространства, сквозь которые поезд то мчался, то снова едва тащился, а его бесправные пассажиры даже не подозревали, долго ли еще ехать и куда, куда же. Закончила она свои воспоминания освобождением из лагеря. Выходом в темноту в самый страшный месяц в году, когда на Севере солнце заходит в три часа пополудни. Прошло ровно десять лет со дня ее ареста – была среда 19 ноября 1947 года. И темнотой, в которой оказалась Хелла за воротами лагеря, было не только отсутствие солнечного света в дни поздней осени на севере России, в Республике Коми.

Но оставался небольшой промежуток времени. Начинается все дорогой в лагерь и кончается выходом из него. До полных десяти лет не хватало примерно полутора месяцев. Хеллу с мужем арестовали 19 ноября 1937 года. В пятницу. Потом ее держали в Бутырке. Приговор ей вынесли 29 декабря. В поезд, с которого начинаются ее мемуары, в вагон без сидений и полок, с узким зарешеченным окошком, не пропускающим свет, а лишь холодный воздух, она должна была сесть где-то в начале 1938 года. Очевидно, произошло это в том же месяце, когда расстреляли ее мужа.

Пуля в затылок. Пущенная с расстояния не более метра. В день суда. В воскресенье 16 января 1938 года. Недалеко от Москвы. В поселке Коммунарка, который стал местом казни и массовых захоронений, хотя до недавнего времени здесь была загородная резиденция наркома НКВД. Который сам тогда уже около года сидел в тюрьме на Лубянке. Спустя два месяца и он будет расстрелян и похоронен неизвестно где, может быть, в той же братской могиле на когда-то своей территории.

Вряд ли Хелла тогда знала об этом. Ведь даже о судьбе мужа ей было ничего не известно. Последнее, что она знала наверняка, это было его признание, которое он сделал на допросе 12 декабря 1937 года. Следователь ей зачитал. Спустя две недели. Из протокола. По ее просьбе. Она обещала, что согласится со всеми показаниями мужа, согласится прямо сейчас, но только если увидит признание собственными глазами. Но, увидев, не согласилась. Не смогла. Допрашивали ее агрессивно. Следователь грубо и настойчиво требовал, чтобы Хелла подтвердила сказанное мужем. Протокол допроса того дня заканчивается отчаянным изумлением Хеллы: «Я не могу себе объяснить, почему муж дал такие показания».

Никаких других достоверных сведений о муже у нее не было. Она хваталась за малейшие намеки, надеясь, что он, наверное, на Колыме, главное – жив, работает там на стройке, вполне может быть, что и по специальности (все же крупный инженер), вот и срок у него скоро закончится, либо же его как ценного специалиста во время войны отозвали назад в Москву; и еще надеялась, что за эти годы он никого не встретил, сохранил ей верность.

Достоверные сведения о смерти мужа она получила с опозданием почти на двадцать лет из постановления Военной коллегии Верховного суда СССР, которая 27 апреля 1957 года великодушно отменила приведенный в исполнение приговор за отсутствием состава преступления. Но это не вошло в мемуары Хеллы, в ее прямую речь длиною в десять лет. До самого конца на страницах своих воспоминаний Хелла надеется, что мужа она когда-нибудь найдет. Не вошло туда и то, что осталось на противоположной стороне воображаемой шкалы времени: что предшествовало лагерю, этапу и аресту – тому, что, вероятно, и вызвало ужас, который спустя столько лет все еще можно было прочесть в ее удивительных черных глазах на фотографии с георгинами. И поэтому мне ничего не остается, как только хвататься за отдельные намеки в ее мемуарах.

Сначала прямая речь Хеллы показалась мне уклончивой. И вовсе не потому, что предисловие к тексту предупреждало, что из опасения возможного преследования имена реальных людей в тексте зашифрованы самим автором. А потому, что Хелла рассказывает обо всем как бы со стороны, с расстояния, обезличенно и отстраненно. Казалось, рассказчица сдерживается изо всех сил, чтобы не вступить на сцену, которую сама для себя выстраивала и разыгрывала. В конце концов, это ее воспоминания, воспоминания о днях ее жизни; хотя в оригинальном русском названии мемуаров притяжательное местоимение отсутствует – «Дни жизни», а не «Дни моей жизни», как озаглавлен чешский перевод ее книги. Никакого «я». Никакого субъекта. В первых абзацах вообще никого нет – никаких действующих лиц или тех, кому воспоминания адресованы. Лишь собранные вещи, ощущения, звуки. Они надвигались. Сокрушали.

В этом не было ничего удивительного. Кому хотелось бы вернуться туда, в лагерь, пусть даже только на словах или мыслями? Но вдруг прозвучало: «Помогли. И это помогло вам».

Я еще надеялась, что второе лицо множественного числа в ее речи – это об обитателях вагона, о четырех беременных женщинах, дряхлой старушке, семнадцатилетней девушке, двух иностранках, почти не знающих русский, и о многих других заключенных, теснящихся в этом темном и душном пространстве. Я надеялась, что это им всем, включая саму присутствующую там Хеллу, помогла бескорыстная помощь ближнему – женщине, которая от духоты упала в обморок. Но нет. Это был хитрый и коварный трюк, с помощью которого меня, вас и всех своих читателей Хелла, не спрашивая, посадила вместо себя в вагон. Беспорядочно тыча нам в спины, лопатки и плечи – как охранники ей когда-то? – она сразила нас всех и повалила на холодный дощатый пол идущего поезда