требовались объяснения. Слова вместо изображений. «К пониманию нас приводит только то, что повествует» 4, – утверждает Сонтаг.

О том, что предшествовало той фотографии, запечатлевшей Хеллу на склоне ее жизни, я прочла кое-что в первой части мемуаров Тамары Петкевич. Хотя о прошлом Хеллы там было всего несколько строк – история иностранцев в стране, которая как бы и не страна, а лишь аббревиатура (как писал о СССР Иржи Вайль, и я беззастенчиво краду у него это меткое выражение), с точки зрения граждан этой страны, казалась вполне канонической, если не сказать – банальной. Никаких пояснений здесь было не нужно. В мемуарах гораздо больше об общем прошлом двух подруг. О нескольких месяцах, прожитых вместе в лагере на севере России. А также о нескольких годах после освобождения, проведенных там же на Севере, и уже не важно – поневоле или по необходимости, из-за невозможности уехать куда-то еще. Это тоже, в сущности, незначительный отрезок времени: с 1946-го по 1952-й. Более того, из прочитанного следовало, что ужас, сконцентрированный в крике Хеллы на фотографии с георгинами, по-видимому, гораздо страшнее, чем приговор к десятилетнему сроку исправительно-трудовых лагерей с последующим лишением гражданских прав на пять лет, конфискацией имущества, и, вероятно, происхождение его датируется гораздо более ранним периодом, чем самый страшный месяц в памяти лет, чем день ареста Хеллы – пятница 19 ноября 1937 года.

Возможно, именно из-за давности этого ужаса Тамара Петкевич всегда, в книге и в частной беседе, вспоминала Хеллу, «чужестранку со страшной судьбой», с необыкновенной нежностью, словно подруга с экзотической внешностью и старше ее на четырнадцать лет была ее беззащитной подопечной. Жила она, будто реагируя на внешние импульсы, в одно мгновение резко взлетала вверх и тут же снова стремглав срывалась вниз, как в пропасть. На самом деле обе женщины, несмотря на разницу в возрасте и несхожесть характеров, защищали и охраняли друг друга, обе были безнадежно одиноки, без твердой опоры под ногами, вечно взлетающие и падающие.

«Когда я вернулась домой, то Хеллу там не нашла, – рассказывала Тамара Петкевич о первых годах на свободе, когда они с Хеллой остались на Севере. – Я знала, где ее искать. Знала, что она сидит на вокзале и ждет поезд, который едет в Прагу. Я пошла и привела ее домой. Хелла тоже ходила за мной, на кладбище. Там был похоронен бесконечно дорогой мне человек. Она приносила мне рыбные консервы, чтобы я хоть немного поела. Знала, где меня искать. Я тоже каждый вечер ходила за ней на вокзал».

Обe эти сцены, эти спасательные экспедиции, то на вокзал, то на кладбище, Тамара Петкевич также описала в своей прозе. О ночный побегах Хеллы там упомянуто лишь вскользь: «Мятежная, необузданная, она не умела ни ждать, ни терпеть. Диктаторский, бурный настрой порой принимал угрожающие формы. С ней бывало нелегко. <…> Я любила Хеллу больше, чем она меня. Никто не был так одинок, как она, моя Хелла. Даже ее чужестранной красоты никто здесь не понимал. Никто ей не говорил, какая она красивая. Вечерами она иногда исчезала. Я находила ее на платформе нашей убогой железнодорожной станции. <…> Хелла грезила дорогой в Прагу».

Это были всего лишь намеки, которые содержались в этих свидетельствах – устных или письменных. Предположения о том, что предшествовало ужасу, застывшему в удивительных черных глазах Хеллы на фотографии с георгинами. Они ничего не объясняли. Как будто слова опять-таки лишь воссоздавали образы, весьма эффектные, но такие же безмолвные и неподвижные, как фотоснимок.

Светлая северная ночь. Захолустный вокзал. Пустая платформа. Деревянная скамейка. На скамейке сидит Хелла. Потерянная. Растерянная. Расстроенная. Ждет поезд. Поезд в Прагу. Поезд, который не едет. Поезд, который не приедет никогда.

Кладбище. Могила. На могиле крест. Могильная ограда. Цветы на могильном холмике. Рядом деревянная скамейка. На скамейке сидит Тамара. Над Тамарой склонилась Хелла. В одной руке она держит вилку, в другой – консервную банку. Она кормит Тамару кусочками рыбы.

К описанию сцены на кладбище Тамара Петкевич в своей книге добавила неожиданно решительные слова Хеллы. Это в некотором роде приказ, перемежающийся умоляюще-безнадежными вопросами. Немая и статичная сцена зазвучала и одновременно пришла в движение. «Поешь! Или я лягу тут и умру. Моя Томика, ты ведь не хочешь этого? А я – запросто. Мой сын, сестра моя в другой стране. И я никогда их не увижу. Мой муж расстрелян. И виновата в этом я. Как жить будем, Томика? Надо ли?»

Может, именно здесь, в этой резкой прямой речи, убедительных словах о навсегда утраченных близких – сыне, сестре, муже – и кроется объяснение безмолвного крика и ужаса, пылающего в удивительных черных глазах Хеллы на фотографии с георгинами. Может быть, слова, вложенные ей в уста Тамарой Петкевич, на самом деле звучали иначе. Скорее всего. Сына, по-видимому, у Хеллы никогда не было, о трагической судьбе мужа она, освободившись из лагеря и не имея права проживать в 39 крупных городах СССР, поэтому вынужденная остаться на Севере, еще не знала. Впрочем, это детали, и не в них дело. Слова заключены в кавычки и вложены в уста Хеллы, что и подвигло меня на поиски ее собственной прямой речи. Той, где она сама говорит о себе.

И такая речь существовала. Женщина, которая до сей поры жила лишь в чужих описаниях, в чужих литературных произведениях – будь то прообраз героини романа Вайля или персонаж в мемуарах Тамары Петкевич, – сама была писательницей, русской писательницей.

«Русска писательница», – иронизировала Хелла, которая из-за своего сильного чешского акцента немилосердно коверкала русские слова, хрипло при этом смеясь. Это было еще в лагере. Тогда она на разных попадавшихся клочках бумаги записывала стихи. Верлибрами и по-немецки. И поэтому материал этот, который рассыпался, разлетался во все стороны, она несерьезно называла «листки», по-немецки lose Blätter – листки вроссыпь.

Прямой речью о себе самой – на русском, чужом ей языке – Хелла заговорила в собственной мемуарной прозе, которую начала писать во второй половине 1950-х, уже будучи реабилитированной и вернувшись из ссылки в Москву, где поселилась на 1-й Черемушкинской улице (позже переименованной в улицу Дмитрия Ульянова) в двенадцатиметровой комнате в коммуналке, которую получила в придачу к своему очищенному от клейма имени. Писать она начала, побуждаемая своими знакомыми, двумя ленинградскими писательницами. Ожидалось, что это будет своего рода терапия – лечение недуга, который засел в ее голове со дня ареста, может быть, гораздо раньше, и от которого, несмотря на периодические лечения в психиатрической клинике (в Соловьевке,