службы не пропускала. Теперь-то обоих уже нет в живых… а ты мантейон Щуки, я так понимаю, помнишь?

Разумеется, я его помнил и помню по сию пору. Простота крылокаменных стен и раскрашенное (причем здорово облупившееся) изваяние Владыки Паса останутся со мной до последнего дня жизни, неизменно слегка окрашенные детским изумлением при виде черного петуха, рвущегося из рук старика в черных ризах даже после того, как тот перерезал ему горло… казалось бы, петух уже мертв, но его крылья хлопают, хлопают так отчаянно, словно еще могли бы продолжить жизнь где-то в иных краях, если только сумеют окропить все вокруг кровью, прежде чем утратят последние силы.

Ну а моя птица улетела – улетела неизвестно куда. При мне остается лишь одинокое черное перо, порхающее над этим листом бумаги (который, насколько способен судить хоть я сам, хоть кто-либо из местных, вполне мог быть изготовлен на моей же собственной мельнице), кропя Синий круговорот чернилами, натворившими так много добра и так много бед. Кабы не наша книга, Мозг с остальными, бесспорно, выбрали бы кого-нибудь другого… однако наш труд, «Книга о Шелке», или же «Книга Длинного Солнца», как он зовется среди людей, разлетается по сему круговороту с быстротой, на какую мы с Крапивой не смели даже надеяться. Шелк…

«Шелк стал фигурой почти мифической», – начал я, склонившись к листу бумаги. Но правда-то в том, что он действительно стал фигурой мифической, без оговорок. Доходили до меня слухи и об алтарях, и о жертвоприношениях. И об адептах, в жизни его не видавших, однако несущих людям его учение. Да, если б не наша книга, Хари Мау и прочие наверняка выбрали бы кого-то другого, а то и вовсе не выбрали бы никого.

* * *

Боюсь, до сих пор я писал обо всем, что ни придет в голову. Далее постараюсь представить твоему вниманию повествование более связное, но для начала позволь объяснить, на какого читателя я рассчитываю и надеюсь.

Прежде всего, это, конечно, Крапива, моя жена. Я полюбил ее еще мальчишкой и на всю жизнь.

Во-вторых, сыновья, Копыто и Шкура. Жила – тот, надо думать, буде все это когда-нибудь попадется ему на глаза, забросит чтение сразу же, как только поймет, кто автор, а после, если не изменился за минувшее время самым коренным образом, сожжет мой труд. Горящая «Книга Бивня» наверняка должна породить немало едкого дыма, однако, если ей и суждено сгореть, я запаха гари до сих пор не чую. Как бы там ни было, Жила сейчас на Зеленом, а значит, моя книга вряд ли попадется ему на глаза. (Многие годы опасавшийся, что он покусится на мою жизнь, в итоге я сам готов был покончить с ним, так что пусть, пусть жжет мою книгу, если угодно.)

В-третьих, наши потомки – сыновья и дочери сыновей и их дети. Если с моих времен сменилась дюжина поколений, не сомневайся, ты тоже из них: спустя дюжину поколений иначе быть просто не может.

* * *

Как же нелегко тронуть дух этих людей, хоть я и сомневаюсь, что они чем-то хуже других! Вот два крестьянина поспорили из-за полоски земли. Я выехал туда с ними, взглянул на нее. Как обнаружилось, земля эта не годна ни на что, кроме рубки дров, и то – много ли там нарубишь? Каждый утверждает, будто застолбил ее сразу же после высадки, и прав его никто даже не думал оспаривать вплоть до последнего времени: споры начались лишь два-три месяца тому назад. Я велел каждому сообщить мне, какую цену он запросил бы с другого, сдавая ему эту полоску в аренду на десять лет, затем присудил землю тому, чьи притязания оказались скромнее, и велел ему сейчас же, не сходя с места, отдать ее за указанную цену в аренду другому. Поскольку наниматель запрашивал в два с лишним раза больше, сделка для него выходила очень и очень выгодной, о чем я ему и сообщил, но он со мной, кажется, не согласился.

Однако все это – в лучшем случае полумеры. С землевладением у нас положение вообще крайне запутано, если не хуже того. Тут требуются реформы, разумная система, насколько возможно защищенная от злоупотреблений.

Ее созданием мне и предстоит заняться. Общие принципы таковы: долгое время никем не оспариваемое право собственности достаточно всего-навсего закрепить на бумаге, но невозделанные и незастроенные угодья отходят в собственность поселения. Итак, начнем.

О нашей беседе за ужином я уже рассказал куда больше, чем следовало. Более не скажу о ней ничего, хотя, стоит только, прикрыв глаза, откинуться на спинку кресла, ноздри словно бы снова щекочет аромат ржаных булочек только что из печи, взгляд радует окрасивший темным золотом дно глиняной миски мед, а на языке сам собой возникает привкус минувшего лета, заботливо сохраненный вином. Тем вечером я резал мясо и ужинал, как ужинал многие годы, но если б знал то, что знаю сейчас… если б позволил собственному воображению перенести меня на несколько дней вперед – прижал бы жену к себе и не разжимал объятий, пока не придет час отправиться в путь.

Надеюсь, к этому времени она нашла себе нового мужа, достойного, доброго человека. Женщиной Крапива всегда была разумной, рассудительной (именно так, помнится, отзывался тот самый ингум, Его Высокомудрие, о Молибден). Желаю им обоим счастья, а ему в особенности пожелаю ужиться с Копытом и Шкурой удачнее, чем я с Жилой.

Впрочем, на борту посадочной шлюпки, а впоследствии на Зеленом, он стал моей правой рукой, а еще бросил мне свой нож… хотя об этом я, вижу, еще не писал.

Перед отъездом он, как я и предсказывал за ужином, принялся умолять меня простить его и не уезжать. Уверен, мое решение отбыть той же ночью, пока Крапива с близнецами спят, изрядно потрясло его, да и меня самого, честно признаться, тоже: вообще-то покинуть Ящерицу я собирался только поутру.

Рассказывал ли я, насколько Жила похож на меня? Вероятнее всего, нет. Сходство просто-таки демоническое. Близнецы – большеглазые, с чересчур правильными чертами лиц – по-моему, весьма походят на мать Крапивы, тогда как сама Крапива больше похожа на отца. Жила же выглядит совершенно как я в те времена, когда мы, покинув Большую землю, строили мельницу. Жили мы тогда в шатре на берегу, а он был всего-навсего крикливым карапузом, едва выучившимся ходить, однако в определенной степени уже отнял у меня Крапиву. Что до близнецов, те еще не родились: о них мы пока даже