обеспечивает нас пищей вполне – по-моему, такого изобилия не обеспечит ни одно, даже самое большое озеро – однако и это еще не самое важное. Позволяющее передвигаться самим и перевозить товары с легкостью и быстротой, недоступной ни повозкам, ни вьючным мулам, море стало для нас лучше лучших дорог. Конечно, холодная чистая река Нади для Гаона – сущее благословение, но моря Новый Вирон, по-моему, не променял бы на нее ни за что.

Когда мы с Крапивой, без особых успехов попробовав жить крестьянским трудом, решили построить мельницу, нам сразу же сделалось очевидно: место нужно подыскивать там, куда можно гнать бревна по воде. В поисках такового мы истоптали все окрестные берега, и наконец я сообразил, что места, удобного для сплава бревен по морю, продолжая поиски с суши, сколько ни ищи, не найти. Тогда-то я и построил нашу первую лодку вроде заостренного на конце ящика со смехотворно коротенькой мачтой и обыкновением исподволь отклоняться от курса в подветренную сторону, по сути, весьма забавным, однако изрядно мешающим в серьезном деле. Наконец Тамаринд, жена рыботорговца, благодаря роду занятий кое-что знавшего о рыбаках и их лодках, показала мне, как оснастить лодку шверцем, который при необходимости можно опускать за борт и поднимать, подходя к мелководью. После этого да с новой мачтой, повыше, чуть дальше выдвинутой вперед, наш плавучий ящик не один год служил нам верой и правдой.

С его борта мы впервые сошли на берег Ящерицы. Рыбацкая деревушка (если четыре весьма скромных домика можно считать деревушкой) на острове, в глубине Восточной бухты – то есть далеко не в самой лучшей, на наш взгляд, части острова, – имелась уже тогда. Заручившись поддержкой Пролокутора, мы застолбили за собой Утес и все земли к западу от Утеса – благо на эти земли больше никто не зарился. Почва здесь скудна, сплошной песок (разве что участок под огород мы облагородили кухонными отбросами), зато рядом Утес с ручьем, снабжающим нас питьевой водой и вращающим мельничное колесо, а еще бухта Хвоста, окруженная Хвостом наполовину, если не больше: сюда лесорубы пригоняют для нас бревна в нужном количестве.

Пишу и словно бы вижу все это воочию… По-моему, я вполне мог бы нарисовать здесь неплохую карту, изобразив, где расположен наш дом, а где мельница, вычертив и Утес, и Западную Лапу, и все остальное, но что толку в подобной карте? Пусть даже предельно точная, домой она меня не вернет.

Одним словом, западная часть острова Ящерицы подошла нам как нельзя лучше: места для окорки и измельчения бревен, вытаскиваемых на берег лебедкой, – хоть отбавляй, вот только житье в глуши, вдалеке от людей, довольно опасно… Впрочем, не стоит забывать, что близнецы подросли: от рождения до двадцати каждый год сойдет за целую вечность.

* * *

Вскоре после того как я покончил с пойманной рыбой, поднявшееся солнце засияло точно над головой. Полностью привыкнуть к солнцу, движущемуся по небу от горизонта до горизонта, мне так и не удалось. Среди нас принято называть покинутое солнце Длинным, а новое, под которым мы поселились, Коротким, но мне кажется, что разница в форме не так уж и велика, а вот разница между движением одного из них и неподвижностью другого неизмерима. Дома, на родине, часть солнца прямо над головой всегда казалась ярчайшей, а к западу и к востоку его яркость будто слабела – чем дальше смотришь, тем оно становилось тусклей. В полуденный час здешнее солнце не слишком-то отличается с виду, но неподвижность Длинного Солнца словно бы извещает всех нас о бессмертии человеческого духа. Это Короткое Солнце (на редкость меткое название!) каждый день напоминает о мимолетности всего, что видит, наглядно изображая течение человеческой жизни, вначале прекрасной, взрастающей, набирающей силу, так что невольно веришь, будто она и продолжится, как началась, но, увы, достигая пика, ее сила неуклонно идет на убыль.

Много ли проку в возвышении и владычестве солнца, если весь его жар не в силах предотвратить неизбежное угасание? Здешние авгуры (уж какие есть) разглагольствуют о бессмертном духе в каждом человеческом существе по сию пору, но… учения менее убедительного, по-моему, не придумаешь. Подобно кое-каким семенам с посадочных шлюпок, она, взращенная под иным солнцем, едва дает всходы при свете местного – вот что проповедую я наряду с прочим, убеждая в этом прежде всего самого себя.

Уезжая из дома, я, в расчете, или, по крайней мере, в надежде, что западный ветер не подведет, был твердо уверен, что около полудня пришвартуюсь к пристани Нового Вирона. Однако в разгаре утра ветер начал слабеть, а пока я мыл вилку с небольшой тарелкой из красной глины, стих вовсе. Тогда я, улегшись в теньке под фордеком, уснул.

Поспать до пробуждения мне, кажется, удалось не больше двух часов. Тень грота слегка увеличилась и сдвинулась чуть в сторону, а в остальном все оставалось по-прежнему. За полминуты медлительная маслянистая волна приподняла шлюп от силы на ширину ладони, а еще полминуты шлюп опускался книзу. На полпути к горизонту над волнами, высматривая рыбу, кружила одна из морских птиц с длинной змеиной шеей, созданий, способных воспарить почти к самым звездам, обычно не поднимающимся выше ослиных ушей.

Вот тут-то, лишь после того, как я вправду поспал, на меня и навалилась вся тяжесть принятого решения. Самопровозглашенные (можете не сомневаться) власти поселения, приехавшие говорить с нами, свято верили (либо делали вид, будто верят), что моя разлука с семьей, с домом и мельницей, построенной нами с Крапивой своими руками, – дело всего-навсего временное, вроде поездки в Трехречье. Что я без труда разыщу Пахароку, взойду на борт посадочной шлюпки в точности так же, как перед полетом сюда, навещу Круговорот Длинного Солнца, где (опять-таки, без труда) найду Шелка, в два счета уговорю его лететь со мной, попутно раздобуду образчики культур маиса и прочие семена, вызнаю все возможное насчет изготовления того и сего либо, еще того лучше, подыщу знающего человека, согласного отправиться с нами, и благополучно вернусь домой. Послушать их, на все это, при малой толике везения, должно было уйти от силы месяца два-три… но в тот день, на борту шлюпа, я понял, что с тем же успехом мог вызваться своим ходом, размахивая руками, как крыльями, долететь до Зеленого и истребить, извести всех тамошних ингуми под корень. Одно оказалось бы нисколько не легче другого.

Конечно, оценить в полной мере чудовищность клятвы, столь легкомысленно данной на кончике Хвоста, я еще не успел и оценю ее только после