Крапивой, я снова задумался о книгопечатании, но в совершенно новом свете, поскольку твердо знал: в течение года нам удалось бы продать и двадцать, и даже тридцать копий, если б они имелись у нас в наличии.

Мало этого, мы также могли бы напечатать куда более краткую хронику нашего отбытия из Старого Вирона, завершенную Склеродермой незадолго до ухода из жизни. Теперь рукопись хранит (и позволяет желающим переписывать для себя) ее внук. Разумеется, Крапиве он тоже позволит снять копию, а с этой копии мы сумеем отпечатать и продать по меньшей мере дюжину экземпляров. Еще говорят, будто схожую книгу написал один из жителей Урбансекунда, но я ее ни разу не видел. У нас есть и бумага, и скромные навыки, и инструмент, необходимый для сшивки сложенных вдвое листов в книгу, а после мы запросто сделаем для нее переплет из тоненьких плашек бегун-дерева. Чтобы по-новому, с выгодой пустить в ход бумагу, которую мы уже успешно производим и продаем, нужен только печатный станок…

Впрочем, нет, не только. Для печати десятков тысяч слов наверняка потребуются сотни, а то и тысяча с лишним пригодных для повторного использования букв, литер. В печатне, которую я посещал с отцом, литеры делали, разливая по металлическим формам расплавленный металл. (Вспомнив описанный Синелью способ изготовления голов для талосов, я отыскал его описание и перечел заново.) С виду льющийся в формы металл – одна из работниц плавила его в железном ковше над горящим древесным углем – показался мне чистым серебром, но отец объяснил, что на литеры идет в основном свинец.

Все это, в свою очередь, напомнило мне о недельной давности разговоре с Жилой, обожающим обсуждать любого рода оружие и разглагольствующим о нем с видом знатока при всяком удобном случае. Я настаивал на том, что иглострелы подходят для здешней жизни куда лучше пулевых ружей, так как заряжаются и стреляют простыми тонкими цилиндриками, мало чем отличающимися от коротких обрезков проволоки. Пулевое ружье у нас имелось тоже, то самое, из которого Крапива палила по пиратам, и хотя само ружье устроено гораздо проще иглострела, для каждого выстрела из него нужна отдельная гильза и множество прочих вещей, причем сплошь одноразовых: капелька специального химиката в крохотной медной чашечке, вещество, взрывом выталкивающее из ствола пулю, собственно пуля, да еще кружок плотной, обильно навощенной бумаги, чтоб запечатать гильзу, и вот этот последний (подчеркнул я) – единственное из всего перечня, что нам под силу изготовить самим.

– Один человек в городке, – заспорил Жила, – дал Воркушке пару игл для образца и велел наделать железных. Воркушка и наделал. Разрубил на кусочки тонкий пруток из имевшихся запасов, прокатал между докрасна раскаленных железных плит и отполировал. А потом показал мне свои иглы и настоящие. На вид – как две капли. Я отличить не смог. А вот зарядишь в иглострел – не стреляет. Воркушка так и сказал: все равно что соломы в магазин насыпать.

Я начал было возражать, однако Жила меня перебил:

– А с пулевыми ружьями совсем по-другому. Ружья мы уже делаем сами, и стреляют они как надо. В той книге, написанной вами с матерью, один солдат у тебя говорит кому-то, что пули к ним сделаны из какой-то штуки… как ее… я о таком даже не слышал.

– Да, – подтвердил я, – из обедненного урана. Так он, по словам Шелка, и говорил.

– Ну, что это такое, я не знаю, но знаю, что в поселении пули льют из свинца. Ты насчет серебряной копи в горах слышал?

– Слышать – слышал: судачат о ней все вокруг. Сам туда не ходил, не видел, но, говорят, дело многообещающее.

– Вот-вот… – На миг Жила умолк, и в его взгляде искоркой промелькнула мечта отыскать место под такую же копь самому. – Нам много всякого требуется, а значит, хорошо бы иметь для обмена товар, который не займет в лодке много места и не испортится. Серебро подойдет прекрасно. Рудокопы уже меняют его на все, что им нужно, вроде инструментов да пороха, а ювелиры делают из него кольца и прочие безделушки, чтобы дороже продать. А можно просто обменять небольшой серебряный слиток на железо по весу, один к двадцати. Куда лучше бумаги: все купцы охотно берут.

– Хочешь сказать, серебро можно заряжать в гильзы для пулевых ружей вместо обедненного урана? Или не серебро, а железо? Естественно, железо обойдется дешевле.

Жила отрицательно покачал головой.

– В серебряной руде есть свинец. Свинец тяжелей серебра, и отделить одно от другого – дело несложное. То есть у нас теперь есть не только серебро, но и свинец, и с ним получается просто здорово. На обмен он пока не годится, потому как тяжел и никому особо не нужен, однако ружья заряжать вполне подойдет, а запасы чьи? Наши!

А еще из свинца можно отливать типографские литеры, или даже не отливать, а резать вручную, если с литьем не заладится. Свинец дешев, достать его проще простого, и начинать с тысяч отдельных буковок для книгопечатания совсем ни к чему. Большинство тех, кому нужна наша бумага, покупает ее, чтоб писать письма. А мы можем предложить им – и непременно предложим – бумагу не простую, узорчатую! К примеру, отчего бы тому же Мозгу, если захочет, не украсить бумагу узорами из стручков мозгового горошка, отпечатанных зелеными или желтыми чернилами? А обладателям птичьих имен вроде Чистика, Кречета и Воркушки должно подойти изображение собственной птицы. Рисует Крапива весьма умело, и Шкуру с Копытом уже научила рисовать почти так же хорошо, как сама. Множество женщин наречены в честь цветов, а цветы рисовать вообще легче легкого (Крапива порой рисует их для забавы), и печатать будет несложно…

Взволнованный открывающимися возможностями, я принялся бы расхаживать взад вперед, если бы на борту шлюпа хватило места. Однако подобных вольностей шлюп мой не допускал, а посему я просто, вскарабкавшись на бушприт, замахал шапкой гребням безлюдных волн и далекой суше. На поглощенную ловлей рыбы птицу моя выходка, кажется, впечатления не произвела.

Вернувшись к брошенной книге (прежнее место я, разумеется, потерял), я вновь принялся за чтение, то и дело отвлекаясь на мысли о собственной печатне и ее чудесных возможностях, пока случайно не наткнулся на пассаж о том, как Шелк читает Прощение Паса над талосом, убитым им в подземельях, поразивший меня, точно гром с ясного неба. Множество молитв и благословений уже забылись, вышли из обихода, однако Крапива как-то рассказывала об одной знакомой, записавшей их, многие дюжины, на листах нашей бумаги и развесившей дома, на стенах,