— Попробуй победить меня, — приказал я Крису.

— Но нам запрещено бороться…

— Это не соревнование. Это момент духовной борьбы! Давай, не будь тряпкой. Слабое тело — легкая мишень для Сатаны. Покажи мне, что твои мышцы достойны царства небесного! Ну!

Крис откровенно боялся — его затрясло от волнения, а вместе с его дрожащим телом пришел в легкое движение стол. Я вырвал парня из комфортной среды — он не ждал от Джошуа ничего подобного.

Кристофер смотрел в наши напряженные кулаки, словно ожидая какого-то подвоха. Подождав немного, он смирился. Вдох, выдох — и внезапная атака. Крис вложил максимум силы в рывок, но неуверенность и страх контакта подвели его: в последний момент он чуть расслабил мышцы, словно боясь навредить мне. Плечо мормона выгнулось в проигрышное положение. Я резким движением вжал его предплечье в стол. Кулак Криса гулко ударился о ламинированную столешницу.

— Если бы на моем месте был дьявол, ты бы уже летел в ад, — твердо сказал я и встал с места. — Продолжим изучать основы завтра.

* * *

Путь до моего прежнего пристанища занял сильно больше времени, чем я рассчитывал. Кристофер часто останавливался, чтобы всучить очередную листовку.

— Привет, вы верите в Бога? — спрашивал он у каждого встречного.

— Отвали, придурок, — отвечал каждый встречный.

Точный путь я не знал, зато его знал Кристофер. Он вел меня по Сорок второй, держа перед собой мормонскую книгу, и люди расходились перед ним, словно видели прокаженного. Тем временем я осматривался. В солнечном свете «Двойка» потеряла интимное очарование ночи: вчера мне казалось, что передо мной развернулась сцена «Побега из Нью-Йорка», улица казалась таинственной, полной похоти и азарта, путь по ней сулил приключения, неприятности и легкие деньги. Каждый шаг погружал в пучину запретных удовольствий.

Теперь же я смотрел на самый обычный криминальный район. Без вездесущего неона и музыки, льющейся отовсюду, «Двойка» больше не завораживала воображение — как и любой ночной хищник, днем улица спала. Даже монструозные кинодворцы выглядели заурядно и непритязательно.

В конце улицы над дорогой возвышался небоскреб Уан-Таймс-Сквер — пожалуй, это главная достопримечательность Манхэттена из тех, что я знал. В девяностых его завесят рекламными панелями, и здание обретет мировую известность, заодно превратив увядающий центр Нью-Йорка в центр мировой коммерции. А пока что это лишь серая офисная свечка с единственной интересной деталью — бегущей строкой на первых этажах. Оранжевые буквы бежали по «молнии» над перекрестком, но мы были достаточно далеко, и я не мог различить написанное.

Откуда-то я знал, что с перекрестка впереди можно свернуть на седьмую авеню и Бродвей. Но туда мне пока не надо.

Мы с Кристофером остановились перед отелем, и я взглянул на место своего перерождения. Здание цвета могильной плиты заслоняло небо и отбрасывало на меня холодную тень. От одного вида на пустые глазницы разбитых окон мне стало не по себе.

Крис вошел первым, не видя в здании ничего особенного. Мне же пришлось пересилить себя.

Мы прошли мимо бильярдного стола для тараканьих бегов и вызвали лифт в темном закутке, подсвеченным единственной лампой. Кабинка прибыла, раздался долгий неприветливый звонок. Двери раскрывались слишком уж медленно, словно давая время следующим пассажирам на прочтение предсмертной молитвы. Мы зашли в кабинку, нажали кнопку девятого этажа. Двери закрылись, отрезав единственный источник света, и следующую минуту мы провели в полнейшей темноте.

— Жутковато мне, — признался я.

— Мне не нужно электричество, чтобы видеть свет. Ведь это Иисус — жизнь и свет мира, — задумчиво ответил Крис.

— Чего? А, да. Аминь.

Когда мы покинули шахту лифта, я твердо решил, что вниз мы отправимся пешком. Немного попетляв по коридору, мы нашли нужный номер с настежь открытой дверью.

Я зашел внутрь, огляделся. Пусто, никого нет. Следом перешагнул порог Кристофер и тут же последовал к разрушенному стеллажу с книгами. Меня же ноги понесли в уборную. В голове засел нелепый страх: что, если в этой ванне — источник моей жизни? Ведь я проснулся в ней. Да, мысль абсурдная, но все равно страшная — я же не знал наверняка, по какому такому правилу я вернулся в мир живых. Это мой первый раз.

Отодвинув занавеску, я вошел в туалет, где все началось. Вода в чугунной чаше потемнела. В свете лампочки накаливания спокойная водная гладь отдавала багровым свечением, словно ванна была наполнена кровью.

Я снял куртку и медленно, почти не дыша, коснулся пальцем поверхности. Разошлись легкие волны. Рука начала погружение в ледяную воду, и когда та достигла плеча, ладонь уткнулась в пластмассовую крышку слива. Я ухватился за цепочку и потянул на себя. Раздался грозный рык сифона, всасывающего воздух, и вскоре вода начала убывать. Я смотрел на это зрелище, как зачарованный, вглядываясь в центр водоворота над сливным отверстием, пока ванна не очистилась.

Я подошел к зеркалу и посмотрел на себя. На меня смотрел Джошуа. Ничего не изменилось. Страх отступил. Я выдохнул.

Крис уже наполнил два рюкзака книгами. Я вгляделся в мусор на полу и с азартом опытного халявщика стал искать что-нибудь интересное. Спустя несколько бесплодных минут я нашел кошелек и раскрыл его. Внутри лежало десять монет по десять центов каждая. Раздел для карточек показался мне пустым — я достал из кармана водительское удостоверение и просунул его в одно из отверстий.

Что ж, у меня был доллар. Уже неплохо.

Как вдруг меня осенило. Я кое-что вспомнил.

— Пять тысяч…

— Что? — Кристофер оторвал взгляд от книги.

— У меня было шесть тысяч долларов. Купюрами по сто баксов каждая. Они были здесь, в этом кошельке.

— Теперь тебе придется жить на стипендию, как и мне, мой друг. Мне очень жаль.

— Да, жаль… Не то слово.

Больше мы ничего не нашли, хоть и потратили не один десяток минут на самый тщательный поиск. Я осмотрел все шкафы, заглянул под каждую полку, перебрал в руках все безделушки, раскинутые по полу, но нет — ничего ценного. В общем-то, почти весь мусор был частью интерьера номера, личных вещей среди него оказалось всего ничего. Джошуа и правда жил крайне скромно.

Той самой «храмовой одеждой» оказалась футболка, которой я вытер ноги перед тем, как обуть ботинки. Пролежав на полу всю ночь, она наполнилась сырой вонью, к ней налипли волосы, песок и прочий мусор, и у меня не было никакого желания отстирывать этот кусок ветоши.