легкий дождь — асфальте, все смешивалось в грязную радугу, как будто кто-то пролил бензин.

Двое парней в кожанках стояли у стены. Они проводили меня взглядом, я посмотрел на них в ответ. Они отвернулись — не выдержали напора. Интересно, а тяжелый взгляд у меня от этого тела или от прошлой жизни?

Ничего не помню, блин, кроме кино.

Я свернул на боковую улицу, где было темнее и меньше народа. Здесь пахло мочой и одновременно с этим дешевыми духами — наверное та шлюшка тут и прошла, оставила после себя шлейф.

Возле стены сидели несколько человек, которые укрывались промокшими картонками. Когда я проходил мимо, один из них поднял голову и посмотрел на меня мутными глазами.

— Эй, приятель, — сказал он. — Есть четвертак?

— Нет, — ответил я, ожидая привычного «а если найду?»

— Врешь, — ответил он без злобы, просто констатируя факт, и снова опустил голову.

А я пошел дальше.

По документам мне двадцать один год, если не изменяет память. Джошуа уже совершеннолетний, уже можно покупать алкоголь и смотреть кино для самых взрослых, хотя в этом месте всем, естественно, плевать на законы. Продадут пиво даже младенцу, если тот заплатит, и включат ему «Глубокую глотку».

Что же мне делать, куда податься? Я в Нью-Йорке в мае тысяча девятьсот восьмидесятого. У меня нет денег, если не считать двадцатки, которую я украл у Криса, но это ерунда. Есть какие-то знания, в которых я еще не разобрался.

И есть амплуа мормонского миссионера, под которым меня знают в этом квартале. Наверное, есть родители, которые и выпнули меня в миссию из общины в той самой Юте, где она не находилась бы.

Но проповедником мне не стать. Это так же очевидно, как-то, что мир, в который я попал, абсолютно безумен. Не знаю, верю я в Бога или нет, пока не определился, но только вот проповедовать так точно нельзя. Я не помню молитв, не знаю обрядов…

Даже если решу притворяться и начну учить… Если они живут общинами, то наверняка ведь впитывают это едва ли не с молоком матери. Рано или поздно меня разоблачат. Скажу или сделаю что-то не так, и все, игра окончена. Прямо как в той сцене из «Бесславных ублюдков» — яйца, наверное, не отстрелят, но выгонят точно. Значит надо уходить самому. Постараться сделать это тихо, без скандала, но валить куда подальше.

Вопрос только в том, куда.

Я остановился на углу, запрокинул голову и посмотрел вверх. Между домами было видно на небе тонкую полоску темно-оранжевого отсвета миллионов окон и вывесок. Ни одной звезды при этом.

Итак, что я вообще умею?

Вопрос простой, значит и ответ должен быть простым. Я умею бегать, падать, драться, потому что в прошлой жизни я был каскадером. И судя по немногим воспоминаниям, умею водить машину на скорости, от которой нормальный человек обосрется.

Еще я сильный, очень. Утром я подтянулся тридцать раз. Во время драки с тем бандитом, Саймоном, я действовал быстро и четко, несмотря на то, что у него был нож — реакция хорошая.

Ну а еще я знаю кино. Не просто люблю его, но знаю детали, в том числе и всю технологическую цепочку от пре- до постпродакшена. И знаю, что будет снято. Все крупные релизы следующих сорока шести лет у меня в голове. Я знаю, что в восемьдесят втором выйдет «Нечто» Карпентера, музыку к которому напишет великий Морриконе, и оно с треском провалится в прокате из-за долбаного «Пришельца» Спилберга. Через два года Сталлоне снимется в «Первой крови», которую у нас в стране называли «Рэмбо», и это изменит жанр боевиков на десятилетие вперед.

Кэмерон вот-вот начнет снимать своих «Пираний 2», которые едва не убьют его зарождающуюся карьеру.

Казалось бы, все просто. Пойди да познакомься, примелькайся, а потом получи какую-нибудь роль. Дальше больше и больше, и так пока не станешь звездой. Только вот…

Есть смутные воспоминания о том, что в прошлой жизни у меня это не получилось, и я так и остался каскадером. А сейчас Голливуд напрочь профсоюзный, и чтобы влиться туда, нужны связи, деньги и хоть какое-то имя. Ничего такого у мормонского миссионера, конечно же, нет и быть не может.

Но и мои собственные знания чего-то стоят. Вопрос только в том, как их конвертировать. Не в деньги, нет, и не в славу — деньги станут только следствием. Мне нужно оказаться в нужное время и в нужном месте.

А я в Нью-Йорке. Не в Лос-Анджелесе, не в Голливуде, где снимают кино. И даже переехать туда не смогу — банально нет денег. Даже вещей почти нет, все отняли бандиты.

Значит надо заработать, устроиться на работу. Но идей нет, кто возьмет мормона, который ничего не умеет?

Я шел все дальше и дальше от «Двойки», погрузившись в свои мысли и даже перестав замечать грязь «Адской кухни» — шлюх, мелких бандитов, бомжей, и все остальное. И не заметил, как ушел совсем далеко от отеля. И попал на какую-то особенно заброшенную улицу. Фонари здесь горели через один, да и то еле-еле, асфальт был разбит, а из трещин торчала трава. Вдоль тротуара стояли машины — частично на ободах, а некоторые вообще без колес, на кирпичах.

И тут из подворотни справа донесся голос:

— Отпустите! Пожалуйста, отпустите меня!

Я остановился. Голос принадлежал женщине, он был высоким, и ей явно было страшно.

Не знаю почему, но я пошел туда. Подворотня была узкой — два человека с трудом смогли бы в ней разойтись. Дальше она расширялась, и там в глубине стояли четверо. Женщина и трое парней, один из которых держал ее за запястье. Второй рылся в сумочке, а третий держался чуть в стороне, держа в руках нож.

Женщине было лет тридцать, может чуть больше. Она выглядела ухоженной, но при этом не была похожа на большинство встреченных мной до этого девушек — те были проститутками. Тут же — просто молодая одинокая женщина.

— Заткнулась, шлюха! — крикнул тот, что держал ее за руку. — Никто тебе не поможет!

Пройти мимо я не мог. Не из благородства, а просто… Не мог бы. Не понимаю я тех, кто обижает женщин — у каждого из нас есть ведь матери, бабушки, сестры. Да, лезть в семейную склоку я бы не стал — крайним останешься, но тут ведь явный грабеж происходит.

— Эй! — крикнул я.

Все трое повернулись в мою